Л. Мархасев - Композитор Андрей Петров

А. Петров ноты



Книги, нотные сборники для фортепиано

 

«Ленинград. Андрею Петрову»

 

 

Адрес писем был предельно лаконичен: «Ленинград. Андрею Петрову».
«Нужно много сделать, чтобы в городе, где живут сорок тысяч Петровых, люди не спрашивали при упоминании твоей фамилии — это какой Петров, штангист или конферансье?» — писал журналист В.Буханов., назвав композитора «гроссмейстером песни».
Люди не спрашивали: «Какой это Петров?»
Люди спрашивали самого Петрова: «Какой Вы?»
Давно известно: по песням можно изучать настроения времени. Настроения 60-х годов можно изучать по песням Петрова. Казалось, эти песни навечно «прописались» в приемниках и телевизорах. Их напевали молодежные хороводы на солнечных набережных и насвистывали одинокие прохожие в пустынных, продуваемых осенними ветрами переулках.
«Какой Вы, Андрей Петров?»
Мужественный, сдержанно-грустный и другу «всегда уступить готов место в шлюпке и круг»? Этакий современный викинг? Или, напротив, беспечный, влюбленный юноша — идет, шагает по Москве, под свой бодрый мотив готов шагать до Тихого океана, и океан ему будет по колено?
Реальный Петров не походил на Петрова воображаемого: в очках, чересчур серьезен, неразговорчив, застенчиво улыбается. В нем и впрямь было что-то от молодого гроссмейстера. Пристально вглядывается в собеседника, тщательно обдумывает каждое свое слово, держится скромно, спокойно; горбится, когда наклоняется, чтобы надписать автограф. А эти дымчатые очки, и упрямо сжатые губы,. и нервный азарт, когда он чувствует, что здесь удачный «ход» в песне,. И снова повторяет самое ходкое свое словечко: «неудобно».
Другим авторам писем хотелось все же лицезреть иного Петрова. В красивых зарубежных фильмах «из жизни композиторов» были такие роковые страсти, такие триумфы, с такой легкостью сочинялась бессмертная музыка. Жизнь Петрова как то не укладывалась в схему, заимствованную из подобных кинолент. И иным поклонницам она виделась такой, как им хотелось: только лавровые венки и махровые розы, только бесконечные вызовы в концертном зале и ажиотаж театральных премьер и просмотров в Доме кино.
Не было и нет легкой жизни, есть тяжкий труд и прикованность к нему — жестокая, немилосердная, в которой горьких, тревожных часов куда больше, чем сладких и беспечных минут.
Андрею Петрову хорошо работается в первой половине дня. Это лучшее время, чтобы уйти от всего, кроме музыки, еще не существующей, еще не записанной. Композитор «настроился». Эта внутренняя эмоциональная «настройка» — дело долгое, но он привык внезапно переключаться на главную свою мысль, главное настроение не только дома, но и в дороге или в президиуме затянувшегося собрания.
И все же. Почему пишется медленнее, чем раньше? Неужели прежде сочинялось само собой?
Бывало, ехал в автобусе, возвращался из Репино в Ленинград, безразлично, не видя, скользил взглядом по холодному, угрюмому заливу, по оголившимся, но еще желтым деревьям. И приходила мелодия/грустная, прозрачная, как эти печальные деревья. Потом, дома, садился к пианино, немного импровизировал, быстро записывал несколько нотных строк, — и вскоре новый песенный «корабль» Петрова выходил в «большое плавание в эфире».
Тогда, в середине 60-х, он был моложе и беззаботнее. И музыку писал, которая тоже была моложе и беззаботнее. Тогда он не знал сомнений. Тогда не боялся повторяться. Теперь страх повториться вырос в главный страх. Если думать о нем, подчас охватывает ненависть к чистой нотной бумаге. Но композитор благословляет и эту ненависть: она спасает от скорописи, от цепких банальностей, за которые и раньше было бы стыдно.

Первые четыре такта есть. Он обдумывал их все последние дни. Вот они проигрываются снова и снова, эти драгоценные такты. Они уже не исчезнут и вызовут следующие.
Часы бьют два раза. Телефон начинает стрекотать как пулемет — прерывистыми очередями. Кончилось время сочинять музыку. Начинается время говорить о музыке. Теперь звоните! Зовите Петрова на совещания, назначайте в комиссии, атакуйте с перьями и магнитофонами.
В последующем коловращении дня другой бы растерялся. Петров умеет успевать туда, где он действительно нужен, говорить с теми, кто ждет его слова, и решать там, где никто другой не решит. Едва сядет он за свой стол председателя правления Ленинградской организации композиторов РСФСР, как немедленно обступят его дела и страсти человеческие.
Иногда, во время встреч с зарубежными музыкантами, ему приходится выслушивать сочувственные вопросы: не слишком ли обременительны столь многосложные общественные обязанности. Так сказать, «социальные перегрузки». Эти слова вызывают какой-то внутренний протест. Ведь еще несколько часов назад, в первой половине дня, он и сам рассердился бы, если б его отвлекли от сочинения музыки. Но эта, вторая половина дня — тоже необходимость для него. И не будь ее, он ощущал бы скорее «социальные недогрузки», нежели «перегрузки».
Да, наверно, в этом все дело: он человек общественный, впечатления, питающие его, приходят и отсюда — от людей, с которыми во множестве сталкивает его жизнь. Что было бы, если бы он питался только собственными соками? «Социальная невесомость» обеднила бы его творчество.
Теперь, вечером, вторая половина дня кажется ему почти отдыхом. Разве сравнишь эти деловые разговоры с бесконечными доделками на последних репетициях балета? Не предпочесть ли обмен впечатлениями с иностранцами многодневному затворничеству в номере московской гостиницы, когда музыка к новой картине никак не ладится, и вновь и вновь едешь на «Мосфильм», и опять смотришь материал, и снова считаешь метры, и мчишься сразу обратно в номер, к роялю, чтоб поверять бесстрастным метражом гармонию будущего фильма.
Нет, этот калейдоскоп лиц, дел, занятий породил особый, убыстренный ритм всей жизни, он заставляет учащенно биться пульс.
Репетиции балета. Сверка корректуры — в понедельник надо отдать в издательство. В среду предстоит очередная поездка в Москву — собирается Съезд народных депутатов СССР. Вовсю идет подготовка к международному фестивалю современной музыки, который пройдет в городе на Неве. Напористо звонят из рок-клуба: Петров обещал прийти. Через два часа назначена беседа с композиторами скандинавских стран, многие из которых впервые в Ленинграде. «Андрей Павлович! Семинар творческих работников, где Вы обещали выступить, состоится в пятницу. Вы не забыли?» Нет, он не забыл. «Андрей! — в телефонной трубке энергичный голос кинорежиссера Эльдара Рязанова.— Все, что Вы сделали,— замечательно. Но не хватает еще двух очень важных номеров».
Ну, наконец-то поздний вечер. Но не тут-то было: настойчивые гудки междугородного телефона и малопонятная английская речь, в которой можно различить лишь слова: «Мастер и Маргарита».
А чуть свет внуки Петя и Мапаиа: «Деда, поехали па
утренник! Ты обещал!»
Дня не хватает. У времени космические скорости. Промелькнула еще одна осень и еще одна зима, еще один год прожит, и вот уже грядет весна. «Ленинградская музыкальная весна». И опять трезвонит телефон, и заседает оргкомитет, и едут гости, и спорят музыканты, и все вечера заняты концертами.

Кажется, давным-давно были написаны письма, на конвертах которых всего три слова: «Ленинград. Андрею Петрову». Многое изменилось с тех пор — другое время, другие песни и адреса.
Ну, а сам композитор очень ли изменился? И да и нет. Он и прежний, и другой. Еще более разный, чем прежде. Зрелый мастер, не отказавшийся, однако, от своих юношеских увлечений. Мягкости поубавилось. Скромность осталась. К его умению слушать, его внимательности, административной выносливости и хладнокровию прибавилась спокойная твердость. Как и прежде, он лишен суетного мелкого тщеславия. Кажется, не очень верит в «вечную жизнь» и «бессмертие». Черновики уничтожает. Дневников не ведет. Писем, в которых делился бы творческими муками, не пишет. Только деловые, да и то неохотно. «Зачем писать длинные письма в век телефона и телеграфа?» А если благодарное потомство заинтересуется архивом? «О, потомству будет не до моих писем и черновиков.»
Вообще он склонен к критическим самооценкам: «У меня нет исполнительского дара и слух так себе.».
С годами усиливается ненависть к халтуре и прямота, с какой он говорит об этом. В нем резче проявились нетерпимость — и вместе с тем большая терпимость. Нетерпимость к большим социальным порокам — и терпимость к маленьким человеческим недостаткам («сколько потерял друзей от того, что не обрел этой терпимости раньше.»). В нем сочетаются взрослость и мальчишество, углубленная сосредоточенность и шумная веселость, душевная чуткость и ироничность.

Он не очень любит разговоры, устает от них. Но любопытная подробность: многие, стремясь написать о Петрове очерк или портрет, в конце концов публиковали диалог с ним. В диалогах сами авторы отступали на второй план. Главный интерес представляло то, что говорил композитор. Почему? Только ли потому, что он обладает нечастым для музыканта даром мыслить вслух и знает поразительно много, его интересно слушать и, уловив интерес собеседника, он преодолевает нежелание говорить и увлекается беседой? Нет, дело не только в этом. У Петрова — опять противоречие? — есть потребность в собеседнике. Это помогает ему самому додумать нерешенное, прояснить свои идеи и замыслы.
Андрей Петров — горожанин по рождению, по облику и по привычкам. Звуки вечного движения улиц и площадей подхлестывают его воображение. «Знаешь, почему так привязался к нам мотив "А я иду, шагаю по Москве", — говорили композитору друзья. — Ритм и первые такты этой песни ты подслушал в автомобильных сигналах. Так гудят шоферы в уличных пробках: "та-та, та-та.". Эти звуки застряли в нашем подсознании».
Быть может, отчасти это верно — подсознание насыщено «музыкой города». Только мы, обычные люди, не слышим ее. Для нас она — надоедливый уличный гул. Но композитор «расшифровывает» ее, и скрежет стремительно ускоряющего ход трамвая превращается в крещендо электронных инструментов, а грохот набирающей темпы стройки — в нарастающие ритмы ударных.
Город постоянно «подзаряжает» творческие «аккумуляторы» композитора энергией быстро движущихся потоков людей, машин, чередой светлых окон, мерцанием огней уличных реклам.
Но работается ему лучше не в городе, а в маленьком дощатом домике в Репино, где царит глухая тишина и даже вздохи деревьев за окнами кажутся слишком шумными.
Проходит время, совсем мало времени, и начинает* не хватать не только звучания города, но и его суматохи, даже его асфальта и камней.
Андрей Петров разный, как его город на Неве, разный, как наши ленинградские весны и осени, лета и зимы.
Как совместить эту уравновешенность и неторопливость поведения, эту душевную интеллигентность и элегантность манер с острой внутренней неуспокоенностью, напряженными поисками новых сюжетов, тем, средств выражения?
Вчерашний успех для него — уже не успех.
Творческая изменчивость и тоска по чему-то новому, еще не сделанному, непредвиденные повороты композитора могут сбить с толку. Едва он проторил в каком-то жанре свой путь, едва добился в нем многого, как сходит с этого пути и ищет иных дорог.
Так попрощался он с временем одних только песен — вежливо стал отдаляться от песенной своей фортуны в величайший ее час, отдав сердце серьезной симфонической музыке.
Едва любители этой музыки, услышав «Поэму памяти павших в годы блокады Ленинграда», согласились, что Андрей Петров — композитор-симфонист, тяготеющий к трагедийной теме, как долетел слух, будто он принимается за комический балет. Премьера «Сотворения мира» породила приятные надежды, что Петров через год-два подарит еще одно, столь же изящное произведение. Но нет. Композитор опять удивил: «Собираюсь писать оперу на исторический сюжет о Петре Первом».
Опера — и Андрей Петров? Тот самый, который не раз в диалогах с журналистами посмеивался над оперной закоснелостью и не слишком оптимистически заглядывал в будущее этого жанра? Неужели он действительно собирается писать оперу, и не какую-нибудь, а «на исторический сюжет», пышную, зрелищную, что называется, «гранд-опера» в старом добром смысле этого слова?
Не успел отзвучать хор статей об успехе «Петра Первого», как пронесся новый слух: Петров сочиняет «балет со стихами» — о Пушкине. «Пушкин в балете? Сам поэт?! Танцующий с Дантесом? Полноте, не профанация ли это?»
Премьера вокально-хореографической симфонии «Пушкин». Размышления о поэте» не разрешила всех сомнений скептиков и недоброжелателей. Но отрицать необычность замысла и мастерство воплощения уже никто не решался.

Куда ж он теперь повернет, Андрей Петров? Чем снова удивит? «Футуристической оперой»? После «танцующего Пушкина» — «поющий Маяковский»?
Так строилась трилогия о великих людях России — Петре Первом, Пушкине, Маяковском, воздвигалась в столь различных, обновляющих или ломающих привычные жанры музыкального театра спектаклях — от героического, монументального до озорного и феерического.
А следом — трагифарс «О бедном гусаре.» и «танцевальная» симфония «Мастер и Маргарита».
Это великое право — не делать сегодня того, что делал вчера, сказать «нет» тому, за что тебя полюбили. И двинуться вперед — от привычного успеха, от себя знакомого к себе завтрашнему, незнакомому.
Андрею Петрову многое удалось.
Время нашло в нем чуткий инструмент.
Одна из статей музыковеда М. Бялика о творчестве Петрова называлась «Гармония контрастных начал». Что это за начала? Как созидалась эта гармония?
Так соблазнительно было бы написать: «Музыка и жизнь для него — одно и то же». Нет, и сейчас это не одно и то же.
А вначале музыка вообще имела мало общего с его жизнью.