Л. Мархасев - Композитор Андрей Петров

А. Петров ноты



Книги, нотные сборники для фортепиано

 

Как начинается композитор

 

 

В большой комнате стояло расстроенное пианино. Говорили, на нем музицировал дядя, но дядя давно уехал, и пианино громоздилось, никому не нужное и всеми забытое. От дяди остался шкаф, набитый тяжелыми нотными фолиантами в темных переплетах, с золотым тиснением. Латинскими буквами были написаны загадочные имена: Шуман, Вагнер.
На стене в соседней комнате висела скрипка. Скрипку хотелось потрогать, приложить к подбородку, провести по струнам смычком.

Старое немое пианино, беззвучная скрипка, кипы пожелтевших нот,— казалось, музыка была когда-то в этом доме полновластной хозяйкой, но что-то случилось, и она навсегда покинула его.
А вместо нее пришла живопись. Мать Андрея, Ольга Петровна,— художница. Она работала дома, рисовала цветы, старые василеостровские дома, иногда — корабли.
Корабли будоражили мальчишеские мечты. И книги, которые приносила мать, повествовали о морских сражениях и пиратских набегах, о неведомых островах под палящим солнцем, где океанский прибой дробит перламутровые раковины о белый песок.
Дом стоял на одной из улиц Васильевского острова, прямых, словно впадающих в Неву,— до сих пор стороны этих улиц носят старинное название «линий». Линия приводила к реке, по которой двигались пароходы, а иногда проплывали парусники. А дальше можно было свернуть на набережную и мимо сфинксов, мимо Медного всадника на том берегу добежать до Ростральных колонн (взрослые рассказывали, что когда-то, при царе Петре, это были маяки). И войти в Военно-морской музей.
.Крылатые парусные фрегаты и неуклюжие дредноуты, петровские ботики и крейсеры революции будили страсть к путешествиям. Как заманчиво стоять на капитанском мостике, стрелять из орудия главного калибра, взбираться по реям, чтобы первым увидеть необитаемый остров и крикнуть: «Земля!»
Книги и картины, слово и зримый образ оставались главными источниками самых сильных впечатлений детства.
Мальчика начали учить играть на скрипке. Музыка его не очень трогала. Она звучала по радио, ее исторгали бесчисленные дачные патефоны. Пел Леонид Утесов: «Легко на сердце от песни веселой». Пел Сергей Лемешев: «Сердце красавицы склонно к измене». Над пылью пригородных переулков веселый говорок Владимира Хенкина спорил с синкопами неутомимой «Рио-Риты».
Музыка, исходившая из черной тарелки репродуктора или из патефонного ящика, все же делала свое дело. Много лет спустя Андрей Петров вспомнит: его уже тогда привлекали яркие, ясные мелодии. В море музыки он учился узнавать именно эти мелодии: «Полюшко-поле», «По долинам и по взгорьям».
Жизнеописания замечательных композиторов полны назидательных примеров: один стал писать музыку, потому что в детстве его баюкали народные напевы; другой — потому что отец его был придворным капельмейстером и с малых лет брал сына на все концерты к архиепископу; третий — потому что и отец его был органистом, и дед, и прадед. Наследственность!
У Андрея Петрова не было такой наследственности: мать его вышла из крестьян, дед по отцу был машинистом. И детские годы его осеняла не органная или камерная музыка, а советская песня тех лет, массовая и эстрадная.
Если спросить ровесников Андрея Петрова, какие события и впечатления, какие художественные открытия были сильнейшими, а подчас и решающими в их жизни, обнаружатся удивительные совпадения. Одни и те же книги и фильмы. Одни и те же газетные новости. Одни и те же игры. И среди них игра в войну с фашистами. Мальчишки играли в эту войну задолго до лета 1941 года. До того, как началась Великая Отечественная.
Настоящая война обернулась горьким прощанием с отцом, военным врачом, уезжавшим на фронт, и первой бомбежкой под станцией Бологое.
Ленинград готовился к обороне. Шли шеренги суровых, молчаливых ополченцев; укладывались мешки с песком и землей у витрин; тонкие полоски бумаги крест-накрест клеили на стекла. А звуки войны были резкими, пронзительными, надрывными: сирена воздушной тревоги, частый звук метронома, зудение где-то высоко-высоко в ночном небе фашистских бомбардировщиков, нарастающий вой упавшей неподалеку фугаски.

Входило в обращение слово «эвакуация».
«Возьмем только самое необходимое,— сказала мать. — Возьми скрипку!»
Деревянный дом, где поселились Петровы в эвакуации, в Ленинске-Кузнецком, недалеко от Кемерово, показался спокойным пристанищем после долгой и холодной дороги.
Теперь в нем часто звучала скрипка. В музыкальной школе учитель Иван Митрофанович Трушкин не очень досаждал ученикам строгостью: никогда не кричал, был тих и ненастойчив. Но он глубоко любил и чувствовал музыку, и когда слушал Чайковского, в его глазах стояли слезы. Ученики тоже затихали, и предчувствие волшебной силы искусства смутно касалось их.
Ансамбль из пяти маленьких скрипачей ездил по госпиталям с концертами для раненых. Несколько мальчиков и девочек считались солистами: они пели и читали стихи. «Сцена» нередко была такой маленькой, что ансамбль целиком не умещался на ней, и будущий композитор, игравший на своей скрипке «басовую» партию, старательно аккомпанировал из соседней комнаты. Мальчишки пели «Темную ночь», девчонки заводили тонко и высоко «На позицию девушка провожала бойца». Скрипки грустно подпевали девчоночьим голосам. Песня хватала за душу, раненые плакали. И маленького скрипача охватывал восторг, что его скрипка может так трогать этих смелых люден, героев войны.
У Андрея были уже не только любимые песни, но и любимый композитор. Как-то он увидел в журнале «Огонек» фотографию: Шостакович и Мравинский на фоне оркестра после исполнения Седьмой, «Ленинградской» симфонии. Взрослые часто спорили о Шостаковиче: одни утверждали, что он гений, другие — что музыка его слишком сложна для понимания. На снимке в журнале Шостакович улыбался смущенно и благодарно. Он очень понравился Андрею. «Моим любимым композитором будет Дмитрий Шостакович», - решил он (хотя тогда не знал еще ни одного произведения Шостаковича, кроме «Песни о встречном»).
Но любимыми занятиями мальчика оставались чтение и сочинение рассказов. Один сочиненный им рассказ был о композиторе, другой — о войне и близкой победе.

Старый дом на Васильевском острове пережил бомбежки, обстрелы, выстоял всю блокаду. И в квартире, как до войны, стояли старое пианино и шкаф, набитый нотами.
В Ленинград возвратились театры. На стенах домов появились афиши: «Король Лир» в Большом драматическом, «Отелло» и «Свои люди сочтемся» в Пушкинском.
Театр был праздником для мальчика, а музыка. К музыке он по-прежнему относился спокойно. Но все же ходил учиться играть на скрипке во Дворец пионеров, в детском оркестре сидел на предпоследнем пульте. Когда его спрашивали, кем он будет, он нерешительно улыбался и молчал.
Кто знает, сколь поздно пробудилось бы в нем композиторское честолюбие, если б он случайно не попал в кинотеатр «Форум», где шел американский фильм «Большой вальс».
Кончился фильм, зал почти опустел, а он все не мог встать, ошеломленный тем, что видел. Так вот она какова, жизнь композитора! Твоя музыка царит во дворцах и на площадях, все ее напевают, все под нее танцуют, а ты, стремительный и обворожительный, как Иоганн Штраус, заставляешь королей воздавать тебе хвалу и покоряешь сердца белокурых красавиц — таких, как Карла Доннер. А сочинять музыку, оказывается, просто и легко. Стучат колеса кареты, поет невидимая птица: «та-та, та-та, та-та, та-там.» Рождаются «Сказки Венского леса».

В четырнадцать лет Петров проявил упорный, несдающийся характер. Литература и театр отошли для него на второй план. Он зачастил в филармонию. Чайковский, Григ, Бетховен., Прокофьев, Хачатурян, Шостакович. Нотные фолианты из скрипичного дядиного шкафа перекочевали на диван. Мальчик листал их, злясъу что ничего в них не смыслит. Пианино настроили — он упрямо долбил упражнения, особо усердствуя в изучении сольфеджио. Он решил поступить в музыкальное училище имени Римского-Корсакова при консерватории.
К документам, которые Андрей Петров отнес в музыкальное училище, были приложены и два «опуса» для фортепиано. «Опус один» — Фантастический марш, грозный и воинственный. И «опус два» — Баркарола. При рассмотрении «опусов» в приемной комиссии возникло некоторое недоумение. В марше прослушивались диссонансы, «попахивало» легким формализмом. В Баркароле правая рука играла в мажоре, левая —- в миноре. Одно из двух: либо слух автора этих сочинений настолько неразвит, что он не отличает мажора от минора, либо он знаком с современной музыкой и сам робко использует некоторые новые средства выразительности.
Петрова приняли условно на первый курс в класс композиции Сергея Яковлевича Вольфензона.
Свободное расписание — сегодня надо прийти к девяти утра, а завтра — к. часу дня.
Бесконечные споры о Шостаковиче и Прокофьеве.
Вечера в белоколонном зале филармонии. Концерты русской и западной классической музыки, премьеры симфоний советских композиторов, концерты современной зарубежной музыки. С. Я. Вольфензон не поощрял нетерпеливых устремлений своего ученика сочинить нечто грандиозное для большого оркестра, отводил все попытки поскорее взяться за сложные задачи. Сначала что-нибудь простенькое: детскую песенку или пьеску для скрипки. Сергей Яковлевич проявлял редкое терпение, внушая ничего не знающему юноше азбуку композиции.
К IV курсу Андрей Петров овладел основами профессиональной композиторской техники.
К выпускным экзаменам в училище он сочинил Трио для скрипки, виолончели и фортепиано и Монолог Ивана Грозного. Трио исполнялось в Доме искусств, потом в зале Союза композиторов. На начинающего композитора произвело сильное впечатление то, что в программе концерта фамилии его и Рахманинова были напечатаны рядом.
Вскоре Петров был рекомендован в Ленинградскую государственную консерваторию им. Римского-Корсакова.
В классе композиции, куда он попал, преподавал Орест Александрович Евлахов. Он отличался по-доброму пристрастным вниманием к ученикам, деликатностью, душевностью и заботливостью. Орест Александрович не походил на тех мэтров, основной педагогический метод которых — личный пример. Евлахов ничего не навязывал. Изучал вкусы и склонности ученика, мимоходом вовлекал его в беседы на разные темы, скажем, о Стравинском или Вагнере, а потом как бы невзначай высказывал замечания, говорившие о слабостях и промахах ученических сочинений. Он старался избегать непререкаемого тона, не спешил сразу же огорчить: «здесь у вас грубая модуляция» или «ваш материал неинтересен». Нет, он задумчиво листал ноты, просил сыграть еще раз и свой разбор сочинения старался начинать с того лучшего, что было в этом сочинении.

Была у них и общая любовь — Дмитрий Шостакович (Орест Александрович учился у Шостаковича). Евлахов много рассказывал о своем учителе, о его отношении к искусству как к святому делу, как к высокому гражданскому, патриотическому служению.
Теперь Петров отчетливо сознает, что эти рассказы тоже были своеобразными уроками: старайся быть таким, как Шостакович. Петров не забыл и эти уроки. Написав новую симфоническую поэму, он невольно спрашивал у себя, что бы сказал о ней Шостакович? И сейчас, принимая иное трудное решение как председатель правления Ленинградской организации композиторов, он часто думает: а как бы поступил в этом случае Дмитрий Дмитриевич?
Уже в годы учебы Петрову хотелось испробовать все жанры: он написал смешную фугу для капустника, пародируя Баха, потом марш студентов для первомайской демонстрации. Работалось быстро. Иногда произведения студента Петрова передавались по радио: Монолог Зои Космодемьянской на стихи Маргариты Алигер, «Пионерская сюита», романсы на слова башкирских поэтов, поэма для баритона с оркестром «За мир».
Среди студенческих сочинений Петрова была и балетная музыка: этюд «Тропою грома», «Спортивная сюита». На IV курсе он получил первый в его жизни заказ — «на музыку трехактного балета для детского хореографического коллектива Дворца культуры имени Горького». Балет «Заветная яблонька» о юных мичуринцах шел в сопровождении настоящего симфонического оркестра. На обсуждении «Заветной яблоньки» Ю. И. Слонимский сказал о Петрове: «Я уверен, этот молодой человек еще многое сделает для советского балета».
Видимо, эту уверенность разделял и известный ленинградский балетмейстер Леонид Якобсон. Он предложил Андрею перечитать «Макара Чудру» М. Горького.
В романтической легенде о любви Радды и Лойко, рассказанной старым цыганом Макаром Чудрой, жажда воли свободных людей побеждала пламенную любовь, которая могла стать взаимным рабством. Легенда обещала красочный, насыщенный огненными плясками балет: молдавская ^ степь, костры, яркие цыганские наряды.
Балетмейстер мыслил практически: здесь столько-то тактов, а здесь столько-то. А композитору хотелось услышать драматическую поэму, единую по своему развитию от начала до конца, в духе симфонических фантазий Чайковского «Франческа да Римини» или «Ромео и Джульетта». Студенты из Молдавии, учившиеся в консерватории, напевали Андрею Петрову народные молдавские мелодии, острые, жгучие, в них жили дерзость и лихость цыганских напевов. А внезапная смена ритмов — медленных и тоскливых стремительными и веселыми, а необычная терпкость гармоний! Балетмейстер давал частные задания, придирался к отдельным тактам. Композитор звонил ему все реже и реже. Наконец неловко признался: балет не получается.

А симфоническая поэма была завершена.
Она начинается звучанием далеких печальных кларнетов. То ли это эхо навсегда отзвучавших в степи песен и любовных клятв, то ли голоса умирающих трав и улетающих птиц. И вдруг из этого тихого шелеста вырастает порывистая и мятежная тема у альтов — Лойко. Ее сменяет страстная и трепетная мелодия гобоя — Радда. Музыка развивается напряженно и взволнованно.
Сочинение было написано в традициях Чайковского, но в разработке главной темы, в приемах оркестровки ощущалось и воздействие Шостаковича.
Симфоническая поэма «Радда и Лойко» исполнялась в Большом зале филармонии. В первых рядах сидела государственная экзаменационная комиссия. Это был тот нечастый случай, когда выпускнику консерватории удается услышать свое дипломное симфоническое сочинение в исполнении оркестра.
Председатель комиссии обернулся к коллегам: «Очень симпатичное дарование».
Мнения членов комиссии разделились. Одни не скупились на похвалы: «щедрый мелодический дар», «отличное чувство полифонии», «прекрасное владение оркестром». Другие выискивали слабые стороны: «слишком много непереваренных влияний», «нет индивидуальности», «слишком традиционно».
«Радда и Лойко» — первое произведение Андрея Петрова, о котором публично заговорили.
Консерватория окончена. Раньше был удачливый студент. Теперь появился многообещающий композитор.