М. Тероганян - Леонид Афанасьев

Музыкальная литература

Л. Афанасьев (ноты)



Музыкальная литература, книги о музыке, композиторах, песнях, ноты

 

ПЕСНЯ

 

 

Как делается песня?
Отвечу без заминки,
Свободно дело это
Освоить вы должны:
Берется лучик солнца
И звездные искринки,
Полосочка рассвета,
Осколочек луны.
Все лишнее отсейте,
Объединить сумейте,
Мечты не пожалейте,
Такой, что всем нужна,
И в чашу сердца слейте,
Надеждою овейте,
Огнем души согрейте
И песня — сложена!

Эти очаровательные стихи-шутка принадлежат поэту Леониду Куксо. Он прочел их на уже упомянутом юбилейном вечере Леонида Афанасьева в Колонном зале Дома союзов. Конечно же, поэтический экспромт Куксо не может не вызвать улыбки, ибо вряд ли найдется хотя бы один смельчак, пожелавший извлечь из него практическую пользу.

В самом деле, как «делается» песня? Последовательно готовя в разное время для одного периодического издания нечто вроде бесед с известными композиторами по некоторым проблемам эстрадной музыки, я задавал им примерно этот же «сакраментальный» вопрос. Ответы А. Бабаджаняна никак не походили на ответы А. Флярковского или А. Петрова, у К. Караева, хотя он почти или даже совсем не оставил эстрадных песен, было свое определенное мнение на этот счет, в частности, по поводу того, что порою допускаются ошибки в самом жанровом определении вокальной миниатюры, предназначенной для эстрадного исполнения. Так, очень полюбившуюся ему «Нежность» Н. Добронравова и А. Пахмутовой он считал романсом, а не песней.

В сравнительно давние времена подобная беседа была проведена и с Л. Афанасьевым. Тогда (в 1973 году) его песенный багаж в количественном отношении выглядел куда скромнее, однако в песенных Метрах он, пожалуй, уже ходил. Но и сегодня, являясь автором более двухсот песен, композитор, как, вероятно, и многие его коллеги по искусству, не найдет полного и исчерпывающего ответа на такой, казалось бы, простой вопрос: как сочиняется песня? Здесь невольно вспоминается известная мысль Льва Толстого, оброненная им в «Анне Карениной»: сколько голов—столько и умов, сколько сердец—столько и родов любви, тем более что и в случае с песней все словно удваивается: ведь и тут два ума и два сердца—поэта и композитора.
Леонида Афанасьева по праву следует назвать рыцарем песни. И вовсе не потому, что он написал их в очень большом количестве, а среди созданных им песен есть просто превосходные. По существу, песня прошла через все творчество композитора, и с этим «малым» музыкальным жанром он не порывал даже тогда, когда, казалось, целиком был занят сочинением крупной формы. В одном случае появление новой песни композитора являлось словно бы лирической потребностью души, в другом—желанием откликнуться на то или иное событие большого гражданского значения.
Но в композиторе Афанасьеве—не побоимся громких слов— никогда не умирал летчик, и потому в нем всегда было желание сочинять песни, посвященные небу, авиации, братьям и сестрам по боевому оружию, песни, которые так или иначе воскрешают в нашей памяти историю Великой Отечественной войны, историю, живых свидетелей которой становится все меньше и меньше.
Впрочем, не склонный, как всякий практик, теоретизировать, Леонид Афанасьев все же готов признать, что для него существует не один и не два, а целых четыре варианта-повода для сочинения песни. Первый из них, пожалуй, самый обычный. Сборники стихов и отдельные поэтические опусы, частью присланные даже незнакомыми авторами, всегда притягивают к себе. Просматривая их периодически, композитор останавливается на стихотворениях, которые чем-то привлекают его. Иное дело, что сильное впечатление от прочитанного «материализуется», то есть воплощается в нотные знаки подчас не так быстро, как этого ему хотелось бы. Словом, это песни, рождение которых зависит от выбора текста самим композитором.
В иных творческих случаях—например, музыка кино или театра—Л. Афанасьев начинает не с выбора стихов, а с выбора их автора. Так, когда им сочинялась музыка к фильму «Север навсегда», он пригласил С. Гребенникова, исходя в первую очередь из того, что поэт отлично знает Север и даже избран почетным гражданином города Норильска.

Второй случай связан уже с тем, что свои стихи предлагает ему поэт—разумеется, предлагает с желанием, чтобы композитор положил их на музыку. При заинтересованном отношении композитора к стихотворному тексту начинается обычная, но всегда очень по-разному складывающаяся работа над музыкой песни, работа, не исключающая, однако, и текстовых переделок.
Вот история песни «Не сбываются сны». Текст А. Коваль-Волкова— о побратимах, о тех, «что когда-то не вышли из боя». Военная тема—одна из наиболее притягательных для Афанасьева; поэтому, получив стихи от поэта, композитор сразу же принялся за работу. Но работа, вопреки его горячей заинтересованности, словно не хотела двигаться. Все в этом стихотворении — и, главным образом, его композиция—никак не укладывалось в те или иные варианты мелодий, которые сочинял композитор. Когда он твердо уверился в том, что с этим текстом ничего не получится, Афанасьев написал А. Коваль-Волкову письмо с просьбой переработать текст, хотя и понимал> что автор стихов—авиатор, и пишет о том, что сам пережил и хорошо знает.
Время шло, ответа от поэта все не было, и композитор готов был предположить, что его письмо ничего кроме огорчения А. Коваль-Волкову не принесло. И вот однажды Афанасьев обнаружил «отправленное» письмо. у себя дома. Он извлек стихи из конверта, и неожиданно в считанные минуты некогда неудобные стихи обрели естественную, вполне эквиритмичную и очень выразительную мелодию.
Третий случай приводит нас к так называемой подтекстовке, то есть к тому, когда на готовую музыку пишется стихотворный текст. Само слово «подтекстовка» звучит весьма прозаично. И тем не менее с подтекстовкой связываются подчас удивительные истории, например, такая, какой обязана своим появлением на свет песня «О любви моей» Афанасьева на слова Л. Куксо.
Оба они находились в подмосковном Доме творчества «Руза». Однажды Куксо, проходя мимо дома, где жил Афанасьев, услышал, как он импровизирует за роялем. Впрочем, эта импровизация носила характер вполне сформировавшейся, законченной мелодии, и последняя очень понравилась Куксо. Решение у поэта созрело сразу же: он заходит к композитору, представляется (до этого они не были знакомы, хотя и слышали друг о друге) и просит Афанасьева подарить ему мелодию—в том смысле, чтобы получить разрешение написать к ней слова.
По-своему смелый план Леонида Куксо был реализован полностью, а итогом его визита явилась песня «О любви моей»—первая в длинном ряду их совместных и очень разных музыкально-поэтических опусов. Память и композитора и поэта хранит много забавных подробностей этого знакомства. Кажется, Куксо так оправдывал свой- неожиданный для Афанасьева приход: обоих зовут Леонидами, композитор—бывший летчик, но зато и у поэта отец—летчик, хорошей мелодии нужны слова, и он, Куксо, готов сочинить их здесь же, на месте. (Конечно, втайне он уверен, что и слова будут хорошими!) Что касается серьезной стороны интересующего нас вопроса, то поэт действительно быстро сочинил стихи, иначе говоря, подтекстовал слова к музыке композитора. Вполне возможно, что на эти же, но уже готовые стихи Куксо Афанасьев сочинил бы иную, даже и не столь удачную музыку.
Судя по песне (в ней—свободно льющаяся и естественно развивающаяся мелодия широкого диапазона), импровизация композитора обещала превратиться в инструментальную эстрадную пьесу. Ее сопровождение отмечено не столько чертами модуляционной сложности, сколько некоторой звуковой «пряностью» и пестротой ритма, чем и достигается в музыке динамизм и экспрессия (см. прим. 2 нотного приложения).
Другая история с подтекстовкой «спровоцировала» рождение песни «Гляжу в озера синие». И заключалась она в следующем, Шла работа над многосерийным телевизионным фильмом «Тени исчезают в полдень». Когда наступил черед записи музыки к пятой серии картины, то возникла настоятельная потребность в песне. Тогда и было принято решение, что материалом для нее послужит музыка, прозвучавшая раньше, в предыдущих сериях, то есть не новая, а уже известная зрителям (это диктовалось определенными соображениями драматургического порядка). Собственно, ею и стала главная тема фильма, тема-заставка. Не сковывая творческой фантазии поэта И. Шаферана, режиссеры В. Краснопольский и B. Усков высказали ему лишь одно пожелание, чтобы в тексте
было женское имя Марья (так звали героиню одноименного романа А. Иванова, по которому ставился фильм). Таким образом, «подтекстовщиком» песни «Гляжу в озера синие» оказался Шаферан, а ей самой была суждена счастливая жизнь и вне экрана.
И, наконец, последний, четвертый случай, когда стихийно возникает повод для сочинения песни, когда есть «идея», требующая отражения в песне. Так, направляясь на встречу с воинами, несущими службу за пределами нашей страны, Афанасьев предложил ехавшим с ним участникам концертной бригады привезти в подарок воинам песню, сочинить которую готов был тут же, в вагоне поезда. У композитора даже родилась и первая строка припева—«Куда б судьба солдата ни забросила». Эти слова и дали -название песне. Сама же она (стихотворный текст принадлежит Л. Куксо), написанная, как мы знаем, на случай, выдержала испытание временем.

И другой пример, который хочется сейчас привести, свидетельствует о стихийности повода для рождения песни. Удобное ли место для сочинения музыки—салон авиалайнера? Вероятнее всего—нет. Но вот однажды, направляясь в командировку в Уфу, Афанасьев—в который раз!—подумал о своей постоянной любви к небу, о превратностях судьбы, навсегда разлучившей его с авиацией, но зато навсегда же соединившей с музыкой. Эмоциям нужен был выход, в портфеле композитора оказались подходящие стихи
C. Волкова. Так в самолете, едва ли не экспромтом, и была сочинена песня «Давай, дружище, помечтаем».
Число написанных Леонидом Афанасьевым песен, повторим, более двухсот, и эта внушительная цифра наводит на простую мысль, что их следовало бы распределить по жанрам, так сказать, систематизировать. На первый взгляд, сравнительно легко определяются песни о Родине и простые, «обыкновенные» лирические песни, песни труда и шуточные, песни военные—вообще и посвяценные авиации и космосу—в частности. Но только на первый взгляд, ибо в творческой практике композитора существуют самые различные «жанровые сочетания». Последующий разбор убедит нас.
Первый сборник песен. Вероятно, он так же дорог композитору, как первая книжка стихов—поэту, как первый напечатанный рассказ—писателю. В этом плане Леониду Афанасьеву памятен 1958 год: в издательстве «Советский композитор» вышел сборник его лирических песен, в который вошло всего лишь пять миниатюр. Позже будет напечатан ряд других сборников, более внушительных по объему, а следовательно, и по количеству заключенных в них сочинений. Но тот, первый, оказался по-своему примечательным. Прежде всего, Афанасьев выступил в нем профессионалом высокого ранга. Со временем круг тем, которые привлекут внимание композитора, будет значительно расширен, но уже здесь, в сфере «чистой» лирики, видна рука мастера, относящегося к песенному жанру со всей серьезностью.
Что вошло сюда? «Отчего же ты, любовь, такая?» (стихи С. Щипачева), «Ты сказал мне три словечка», «Не грусти» и «Окрыленное сердце мое» (все три на стихи В. Гурьяна) и «Переулок на Арбате» (стихи Б. Гайковича). Каждая из них обладает рядом бесспорных достоинств, но выделим в сборнике лишь «Переулок на Арбате», песню, которая, может быть, больше других осталась в памяти слушателей. Однако прежде следует сказать несколько слов о всех песнях в целом.
Обращает на себя внимание строгий отбор выразительных средств, умение автора придать произведению определенный колорит. Так, задушевную кантилену песни «Ты сказал мне три словечка» композитор обрамляет строгой фактурой фортепианной партии, в которой—словно бы в соответствии с народным характером мелодии—слышны подголосочные мотивы, «В темпе медленного фокстрота»—стоит в начале песни «Не грусти», но даже без этой авторской ремарки гармонические краски и ритм сочинения (здесь есть своя выразительная динамика) свидетельствуют о желании композитора придать ему эстрадный облик. В темпе медленного вальса идет «исповедь» в лирической, овеянной долей грусти песне «Отчего же ты, любовь, такая?». Тональный план ее прост и естествен; русское начало ощущается не только в интонационном строе мелодии, но и в том, что она чуть меняется, как бы варьируется в одном из куплетов. А вальсообразное движение, «наложенное» на это русское начало, сообщает всей песне особую прелесть.
«Переулок на Арбате». Афанасьев написал эту песню в 1955 году. Популярность ее в ту пору была очень велика. Казалось, что ни один концерт по заявкам радиослушателей не обходился без нее. Ее хотели слушать и те, кто жил в Москве, и москвичи, по каким-то причинам оказавшиеся вне столицы,—-как память о дорогом для себя городе. Дорогой эта песня осталась и для композитора, ибо через нее пришло к нему признание широкой слушательской аудитории.

В «Переулке на Арбате» хорошо прослеживается типичное для текстов, которые выбирает Леонид Афанасьев, «жанровое совмещение»; казалось бы, в сугубо лирические, поначалу даже чуть сентиментальные куплеты поэт Борис Гайкович вводит военную тему, сразу же придающую этой лирике оценок мужественности. Герой песни вместе с другими ребятами сперва гоняет сизарей по крышам тихого арбатского переулка. Затем—война, и на плечи вчерашних мальчишек ложатся суровые испытания. Не всем из них «вернуться довелось домой». Пройдя школу войны, герой взрослеет, но юность, безвозвратно ушедшая, юность, в которой была «бедовая девочка Катя», рождает чистые и трогательные воспоминания. Они очень тонко переданы музыкой: двухдольное движение куплета плавно переходит в трехдольное, в мягкий лирический вальс припева. Кстати, тот же вальс ложится в основу развитого фортепианного вступления к песне и завершает ее (прим.З).
Песни, предложенные вниманию читателя, выбраны из числа тех, которые следует отнести к серьезным творческим достижениям Леонида Афанасьева в этом «малом» музыкальном жанре. Очень может быть, что далеко не все они—каждая в свое время— проходили по разряду шлягерных, но ведь сама популярность иного песенного опуса еще ничего не определяет, не говоря уже о том, что она может быть и очень быстротечной.
Песня «Где шли патрули бессонные» написана на стихи Инны Кашежевой; они—о мире и о тех, кто вел с врагом беспощадную войну и отстоял этот мир. Поэтический опус Кашежевой напоминает маленькую балладу, в нем тема войны переплетена с лирической темой («Где шли патрули бессонные, / Чеканя суровый шаг, / Теперь пареньки влюбленные / К любимым своим спешат»). По-своему балладно, повествовательно звучит и музыка, предваряемая коротким и словно прозрачным фортепианным вступлением («Спокойно, лирично»—указывает автор); неожиданно с помощью ряда выразительных средств (маршевый шаг, волевая, чеканная мелодия, «неканонические» модуляции для исходного ля минора, вторгающиеся триоли, создающие настроение тревоги, наконец, терпкие гармонические краски) песня превращается в гимн, музыка которого прекрасно передает пафос воззвания заключительных слов стихотворения: «Вспоминайте, не забудьте / Весну сохранивших солдат!» (прим. 4 и 5^.
«Улица нашей любви» - (слова С. Гребенникова и Н. Добронравова) относится к тому ряду сочинений Л. Афанасьева, в котором он выходит из привычной для себя сферы русского мелоса, демонстрируя отличное ощущение «инородной» интонационной сферы. Это своего рода лирический этюд, решенный композитором «в темпе медленного фокстрота» (авторское указание в нотах), В песне интересна вокальная партия-речитатив и «паузы» в этом речитативе, заполненные очень динамичным аккомпанементом. Оставшись в одиночестве, рояль, словно соревнуясь с певцом, ведет свой выразительный монолог. И как раз в этих «говорящих паузах» прихотливо меняется ритмика мелодической ячейки речитатива: у голоса сравнительно спокойная поступь, в аккомпанементе же движение импульсивное, нервное. Синкопы, хроматизмы, вдруг появляющаяся в вокальной партии интонация дважды уменьшенной кварты (!)—эти и другие «технологические» частности говорят об умении композитора придать данной песне эстрадный колорит (прим. 6).
Еще одна песня-баллада—«Сердце, не жди» из кинофильма «Игра без правил» (прим. 7). Она о любимом, который не вернулся с войны («Все сроки прошли. Все равно без тебя мир пустынен»). Ее слова принадлежат поэту Леониду Дербеневу. И это сочинение, как и предыдущее, решено в плане джазовых композиций и даже чем-то напоминает вокальные опусы Джорджа Гершвина, имя которого, однако, называется здесь без тени боязни хоть как-то «скомпрометировать» Л. Афанасьева: ведь речь идет не о копировании песен выдающегося американского композитора, а об очень тонком постижении природы американской песенной лирики. Сама вокальная мелодия состоит из коротких фраз-попевок, которые хорошо проговариваются речитативно. Музыкальная драматургия этой песни в ре мажоре заключена в контрасте мягкой, плавной танцевальной мелодии и скорбного текста, в нарастающем напряжении аккомпанемента, противостоящего все той же светлой мелодии голоса, наконец, в резком не только гармоническом сдвиге в финале (завершающий аккорд в ми-бемоль мажоре с «задержанным» звуком фа), но и динамическом: меццо пиано — пиано — пианиссимо — фортиссимо! Кажется, что последним тактам фортепианного сопровождения дано передать всю невысказанную боль той, что пела о своем горе.
«Луговую сторону» Леонида Афанасьева следовало бы назвать объяснением в любви к родной земле и родной природе. Бесхитростный и очень лирический текст поэта Л. Куксо нашел в музыке композитора свое адекватное выражение. Все здесь просто, без затей и вместе с тем все отмечено печатью хорошего вкуса. Мерность и неторопливость движения придает сочинению колыбельный- характер. В припеве к солисту присоединяется хоровой ансамбль, поющий без слов.

У этой песни есть одна привлекательная особенность. Ее мелодическую основу—при известной доли фантазии—можно посчитать даже подлинно народной. Но в этом случае надо будет признать, что ее «обработка» композитором (фортепианное сопровождение: ритмическая структура и гармонизация) придает песне нарочито современное звучание. То есть здесь проявляется мастерство Афанасьева, сумевшего, с одной стороны, сохранить в «Луговой стороне» аромат русской народной песенности, а с другой, избежать архаичности, какой-либо стилизации под старину (прим. 8).
«Колдунья» (слова С. Гребенникова и Н. Добронравова) звучит в фильме «Таежный десант». Героиня песни—одна из героинь фильма, натура шальная, нарушающая покой ребят молодежной бригады на строительстве магистрали Абакан—Тайшет. Она— источник ревности и прочих страстей человеческих, иными словами, истинная «колдунья».
Композитор весьма изобретателен в изображении музыкального портрета «колдуньи». Стилистическое решение песни близко к джазовому. Отсюда и темп твиста, указанный автором и хорошо прослеживаемый в аккомпанементе, отсюда и жесткие гармонические созвучия, а мелодия песни, лишенная плавного движения, подобна отрывисто роняемым фразам. Борьба одноименных тональностей—ре минора и ре мажора не завершается и в финале, где следует обратить внимание на мелодию заключительной строки песни, которая дана при повторном проведении в увеличении, и где достигает своей кульминации стихия гармонической «анархии» (прим. 9).
Песенные опусы Леонида Афанасьева не укладываются ни в специальные циклы, ни даже в подобие дилогий или триптихов. И все-таки сам композитор склонен те или иные песни выделить или, точнее, сгруппировать по каким-то, особым для себя, признакам, Менее всего здесь имеют значения даты написания сочинений: они могут следовать одно за другим, а могут быть разделены сравнительно большими промежутками времени. Кроме того, иная из таких песен может оказаться лишь частью большого музыкального целого (если говорить, например, о песне из кинофильма, то такая песня появляется не сама по себе, а в связи с какой-то определенной драматургической заданностыо). Для Афанасьева в этих случаях важна не столько общность темы, сколько общность духа* настроения, единого эмоционального состояния. И если вспомнить о том, как много в жизни композитора значила война и его участие в ней в качестве боевого летчика, нетрудно догадаться, что речь пойдет о песнях, посвященных тем, кто прошел с ним сквозь горнило этой войны.
Вот один из таких песенных «циклов»—своеобразная тетралогия, куда входят уже названные ранее песни «Не сбываются сны» и «Первая эскадрилья», а также песни «Вспомним, друзья» (слова С. Гребенникова, 1974) из хроникально-документального фильма «Крылья победы», посвященного встрече ветеранов Второй воздушной армии, и «Давай, дружище, помечтаем» (слова С. Волкова, 1982).
В снах ветерану войны являются «побратимы., те, что когда-то не вышли из боя», те, кого он, будь его воля, вернул бы к жизни, возвратил «их родным и близким». Но этим постоянным, словно преследующим ветерана снам никогда не суждено сбыться, и остается вечная боль невосполнимой утраты, и сам сон сменяется бессонницей. Но вот счастливая встреча тех же ветеранов, старых друзей, и все равно мысли уносят их из настоящего в прошлое, к суровым временам войны, оставившей неизгладимые раны в сердце, к тем временам, когда мужчин не осуждали за слезы в глазах («. в них боль и досада. / Это друзей, павших в боях, мы вспоминаем»). Ну а времена нынешние? «Жаль, что теперь больше летать мы не будем», но зато ветеранов сменили их сыновья, улетающие «в синюю даль, звук обгоняя.» Последние строки—уже из песни «Вспомним, друзья», после которой через восемь лет—и это как раз очень естественно для Афанасьева—появится близкий двум предыдущим третий песенный опус—«Давай, дружище, помечтаем». О чем он? Да все о том же—о дружбе фронтовых товарищей, о безграничной влюбленности в небо («Ну что земля в сравненьи с небом?!»), о преемственности поколений («А в небе—новые ребята, / Которым нет и двадцати, / Для них родное небо свято, / Что отстояли я и ты»).

Вот эта общность эмоционального состояния героев приведенных песен обнаруживается и в музыкальном решении каждой из них. Это особенно заметно в первых двух—«Не сбываются сны» и «Вспомним, друзья». Один и тот же «балладно-повествовательный» размер—б/8, почти одинаковая манера исполнения—«спокойно, задумчиво» и «спокойно, распевно», заведомо лирические по характеру вокальные партии. Песня «Давай, дружище, помечтаем», быть может, покажется несколько более яркой или, точнее, динамичной (за счет элементов гармонии и триолей, «вторгающихся» в мерную маршеобразную поступь фортепианного сопровождения), но и ее надлежит петь «спокойно, задумчиво»: в самой вокальной линии преобладает сдержанность чувств.
«Летную тетралогию» композитор нередко исполняет сам на своих авторских концертах (прим. 10 и 11).
А вот «еще один» Леонид Афанасьев—безудержно веселый, улыбающийся и радующийся весне. Это—в песне «Синеглазый месяц май» (стихи Б. Гайковича), которая написана для дуэта женских голосов4. У песни две особенности. Простота и ясность формы, решение вокальных партий' (в частности, «перекличка» голосов)—все это восходит к прекрасным примерам классики (например, к вокальным дуэтам Чайковского). С другой стороны, ритмическая структура («откровенный» твист) и гармонический наряд сопровождения придают песне «Синеглазый месяц май» вполне современное звучание. В сопровождении—глиссандо на черных клавишах: не должно ли это изображать солнечных зайчиков? По существу, музыка этого сочинения могла бы соитии : за танцевальную. В огромном списке песен композитора, полная света и улыбки, она—одна из самых жизнерадостных: музыкальный дуэт, воспевающий очарование весны и любовь (прим. 12; в этом же ряду находится песня «Идет весна» из кинофильма «Прыжок на заре» режиссера И. Лукинского).
Вышедший в 1976 году в Москве в издательстве «Музыка» сборник «Утренняя звезда» целиком посвящен музе Мусы Джалиля: сборник содержит двенадцать песен на его стихи; две из них написаны Леонидом Афанасьевым. Коротко о том, как они были сочинены. Это один из множества случаев, когда песни пишутся как будто бы по заказу, но на самом деле «заказ» лишь подталкивает композитора к тому, к чему он сам был давно ; расположен. Джалиль — особое имя в советской поэзии, имя, \ овеянное славой героя Великой Отечественной войны. Афанасьева всегда привлекало его творчество, но отдельные наброски не удовлетворяли композитора, и все оставалось незавершенным. И вот неожиданное предложение от издательства дать что-либо в подготавливаемый «джалиловский» сборник.
Следует заметить, что сборник предназначен для детей школьного возраста, и в этом плане рядом с музыкой романтически детской песни о юных моряках выделяется другая песня Афанасьева— совсем «недетская», очень серьезная—о храбром джигите5, Она по-своему немногословна, точно передает смысловой характер : стихов Джалиля. Если в них и есть лирическая нотка, то она окрашена в суровые тона: «В чистом поле погиб / Он в неравном бою, / И окрасилась кровью трава молодая. / Но простреленный ! стяг / Он, как клятву свою, / Младшим братьям своим / Завещал, умирая» (перевод Ю. Кушака). Суровый тон сохраняется и в , музыке—суровый и даже чуть жестковатый. В песне царствует какой-то особенный ми минор—с натуральной VII (в сопровождении, но не в вокальной партии) и пониженной II ступенями. На долю последней выпадает важная роль: именно II пониженная, часто повторяющаяся в остинатных интонациях хода басовых октав на секунду вверх (ми—фа; вступление, начало каждого куплета и заключение), сообщает произведению решительный, волевой характер. «Песня о храбром джигите»—песня-реквием, один из ярких \ примеров мужественной лирики Леонида Афанасьева (прим. 13). Расскажем о песнях, адресованных не только детям, но и
юношам. Обращает на себя внимание тот факт, что они мало чем отличаются от сочинений, предназначенных взрослым. То есть для них композитор не изобретает ни особенно доходчивой, специально-детской мелодии, ни упрощенного аккомпанемента. С одним из примеров «взрослой» детской песни мы только что познакомились. Действительно, Афанасьев далек здесь от умилительного тона. Он знает сегодняшних ребят, знает их интересы и музыкальные вкусы и пишет для них вполне современные произведения. Назовем хотя бы хоровую «Здравствуй, лето!» (слова Б. Гайковича), «Девчонка, мячик и мальчишка» (слова Я. Халецкого) и эстрадную сюиту для женского голоса в сопровождении фортепиано «Кем быть?» («Средь шумного бала.»).
В 1977 году вышел сборник композитора на слова Л. Куксо— «На что способен ты». На его обложке так и значится: «Песни для юношества». Название сборнику дала помещенная в нем вокальная миниатюра из фильма «Тайна горного подземелья». Сюда вошли еще четыре зарисовки из других кинокартин—«Соколенок» и «Наш черед» («Это было в разведке»), «Россия, до востребования—мне» («Там, где длинная зима») и «Песню сбереги» («Великие голодранцы»). Прослушав всего лишь три других песни сборника— шуточную «Будь здоров», лирическую «Луговая сторона» и «Экзаменов пора», с ее явно джазовым «характером», легко представляешь широту детского и юношеского музыкального мира Афанасьева. И в этой области творчества он стремится быть предельно искренним и очень точным в достижении образной выразительности.

Просмотренные сочинения позволяют сделать некоторые обобщения. Одно из них как раз и должно вытекать из того факта, что установленный нами «песенный ряд» возник без какого-либо учета хронологии; иначе говоря, порядок песен на страницах данной книги вовсе не соответствует тому порядку, в каком они были созданы автором. Подобное «вольное» обращение продиктовано тем важным обстоятельством, что Афанасьев — повторим сказанное выше—уже в самом начале творческого пути и именно в песенных опусах подтвердил свой высокий профессионализм. Если не трудно привести примеры того, как иная яркая композиторская индивидуальность эволюционирует в песенном жанре от несовершенных сочинений к совершенным, от более слабых к более сильным в художественном отношении, то еще в пору творческой юности Афанасьева стало очевидным, что песня—область его «кровная», и первый же успех композитора на этом пути не был случайностью. Вернее было бы сказать: песни Афанасьева более всего свидетельствуют об его тематической «всеядности», об умении естественно чувствовать себя в разных жанровых сферах (и лирической, и героической, и шуточной), но менее всего о том, что он проходил через какие-то «кризисные этапы» в поисках своего стиля. Впрочем, это вовсе не исключает неудовлетворенности композитора по поводу целого ряда отдельных песенных опусов: ведь иные из них в самом деле были далеко не из лучших.
А второе обобщение относится к стилистическим особенностям музыки Афанасьева, у которого главное «слово» принадлежит голосу, мелодии. Мелодической линии его песен дано решать, по существу, самое важное—раскрытие образного содержания поэтического текста. В том смысле самое важное, что, как бы ни было красноречиво фортепианное или оркестровое сопровождение (да и следует ли рассматривать его отдельно от вокальной партии, когда говорится о художественном образе песен в целом?), голос определяет «национальную природу» музыки, в частности русскую («Луговая сторона», «Ты сказал мне три словечка» и «Отчего же ты, любовь, такая?»); прежде всего голосу дано воскресить тревожное настроение военных лет, их суровую поступь («Где шли патрули бессонные», «Песня о храбром джигите»); наконец, прежде всего дуэту двух женских голосов обязана песня «Синеглазый месяц май» своим очарованием, своей легкостью и изяществом, весенним колоритом.
Вальс—частый гость в вокальной лирике, в частности русских классиков и советских композиторов; приверженность Афанасьева к этой форме вполне традиционна. У него достаточно песен, где либо в нотах просто указывается «В темпе спокойного вальса» («Свыкнется—слюбится», слова Л. Куксо), «Легко, живо. Темп быстрого вальса» («Семнадцатая весна», слова Е. Горбанской), «Широко. Темп медленного вальса» («В тихий час рассвета», слова Б. Гайковича), «Свободно. В темпе вальса» («И я иду теперь с работы», слова В. Яковенко), либо движение музыки подчинено трехдольному размеру в клавире, естественно, он и находится при ключевом знаке и хорошо передает вальсообразный характер, хотя соответствующая авторская «ремарка» в нотах и отсутствует. Таковы лирическая песня «Отчего же ты, любовь, такая?» на слова С. Щипачева, «Полярный день» на слова М. Рейтмана, Вальс начинает и завершает песню «Переулок на Арбате». В этой же песне, напомним, за двухдольным куплетом идет трехдольный вальс припева.
Пожалуй, отдельно следует сказать о песне «У старых лип», слова которой написаны Л. Куксо. В самом начале ее значится: «Спокойно. Свободно. В темпе медленного вальса». Затем, «по ходу» музыки совсем, казалось бы, неожиданно появляются такие обозначения: «В темпе вальса», «Медленный вальс», «Вальс» и даже просто «Спокойно». Что вызвало у композитора столь своеобразную и, главное, тщательную дифференциацию темпов? Вне сомнения, желание подчеркнуть едва уловимое и всегда очень капризное rubato вальсового движения, которое самым естественным образом то чуть замедляется, то чуть убыстряется.
Вот еще три вокальные миниатюры Леонида Афанасьева, относящиеся к той группе песен, где автор заботливо ставит слово «вальс». Две из них связаны с киномузыкой; «Снегом запорошена» (слова Б. Гайковича) звучит в фильме «Стучись в любую дверь», а «Вечерняя песня» (слова того же поэта)—в фильме «В одном районе». Впрочем, песня «Снегом запорошена» возвращает нас к тому случаю, когда припев и запев идут в темпе вальса, зато сам куплет—в размере /4. В картине «Стучись в любую дверь» решаются нравственные проблемы перевоспитания, ее герой Генка связан с преступным миром. Грубый и наглый со всеми, он неожиданно преображается под влиянием возникшего у него чувства любви. Песню «Снегом запорошена» как раз и исполняет в клубе под Новый год любимая им девушка. Мелодия по-своему наивна и трогательна. Может даже показаться, что она предназначена для детей и близка к колыбельной. Обращает на себя внимание и нарочитая мягкость, приглушенность звучания; все динамические оттенки песни не переходят границ пиано.

«Вечерняя песня» звучит в фильме, действие которого происходит в Казахстане, его герои—казахи. И в этом примере Афанасьев выступает как мастер, умеющий придать музыке определенный национальный колорит, не прибегая при этом к цитированию образцов казахского фольклора. Возможно, «Вечерняя песня» написана не без влияния очень популярных в свое время «Двух ласточек» Е. Брусиловского на слова А. Таджибаева, но тогда вполне уместно было бы видеть в ней своеобразную дань уважения ученика к своему учителю. Момент же стилизации относится только к вокальной партии, тогда как гармония в сопровождении и в особенности элементы подголосочности в его средних голосах нарочито «нефольклорны». И это придает «Вечерней песне» Афанасьева особую окраску.
По одному названию песни «С новым счастьем, друзья!» (слова Б. Гайковича) легко определить ее назначение. Она, действительно, была сочинена Леонидом Афанасьевым для новогоднего «Голубого огонька» Центрального телевидения и Всесоюзного радио в 1957 году. Это истинно концертный вальс, истинно эстрадная песня. Развитая, широкая по диапазону партия голоса, использование приемов вокализации—все это требует виртуозного колоратурного сопрано, предназначено для концертной эстрады.
Как ни странно, в песне «С новым счастьем, друзья!» преобладают тихие звучности: всего лишь форте в последнем такте! Но это не лишает ее экспрессии, тем более что в заключительном (третьем) куплете музыкальное «действие» становится активнее, динамичнее: здесь возникает короткий, но очень выразительный «контрапункт» к партии вокалиста в верхнем голосе сопровождения, эффектные пассажи движутся снизу вверх, наконец, происходит расширение самого куплета за счет повтора трех его последних строк и связки, в сущности, повторяющей основную тему песни как бы в сжатом виде,
И еще одна песня в этом жанре — «Здравствуй, вальс!» (слова Л. Куксо). Она представляет несомненный интерес потому, что в ней композитор прибег к редкому для себя приему цитирования, Песня была написана в 1975 году—к 30-летию Победы. В этой, очень просто и изящно сделанной вокальной миниатюре «приведены» мелодии двух очень популярных сочинений М. Блантера— М. Исаковского и М. Фрадкина—Е. Долматовского, ставших советской песенной классикой—«В лесу прифронтовом» и «Случайный вальс» (другое название—«Офицерский вальс»). Из приведенного в нотном приложении примера наглядно видно, какими поэтическими строками вызваны эти музыкальные «реминисценции» (прим. 14).
«Жизнь полна неожиданностей»—гласит известная поговорка, но остается только добавить, что речь сейчас пойдет о неожиданности оч^нь приятной. В самом деле, легко представить себе чувство особого удовлетворения композитора, когда он слышит собственную музыку в самый неожиданный для себя момент и в самом неожиданном месте. Так, однажды зимним вечером Леонид Афанасьев на одной из улиц города Горького увидел идущих строем солдат и услышал, как они поют его «Песню парашютистов-десантников» (слова Е. Аграновича). Как и полагалось по оригиналу, солдаты пели ее «правильно», то есть как хоровую песню, у которой должен быть запевала. Фильм «Прыжок на заре», где впервые прозвучала эта песня, вышел на экраны страны в 1960 году. Киномузыка Афанасьева, как правило, всегда «бьет в цель» и драматургически очень точна. В данном же случае хочется подчеркнуть, что «Песня парашютистов-десантников», будучи лишь частью большого музыкального целого фильма, благодаря образной достоверности приобрела распространение и за пределами музыки к кино (прим. 15).
До сих пор мы встречались с вполне традиционным Афанасьевым-песенником. Во всяком случае, тональность и модуляционный план рассмотренных здесь и подавляющего большинства всех остальных песен не составляют особой загадки. И все же иногда композитор позволяет себе некоторую изысканность стиля. Один из примеров тому—очень интимная, камерного плана песня «На улице Весны». Вероятнее всего, что музыкальное воплощение стихов поэта Я. Халецкого было продиктовано их импрессионистической сущностью, тем, например, что при наличии рифмы они могут даже показаться белыми. Четыре бемоля при ключе не определяют собою ни фа минор, ни ля-бемоль мажор, фортепианное вступление неожиданно приводит к аккорду ре минора, в котором объединены звуки доминанты (в басу) и септаккорда второй ступени, а собственно песня, то есть партия голоса начинается в ре миноре. Но затем, гибко проведя мелодию через ряд тональностей, композитор завершает ее в до миноре. Однако и он оказывается по-своему зыбким, как бы смазанным заключительными аккордами песни. Впрочем, тональная зыбкость как раз и придает музыке этой вокальной миниатюры некие импрессионистические черты.
«На улице Весны»—не просто удачная песня Леонида Афанасьева: приверженец гармонической ясности и классических построений, композитор достигает интересных результатов и в иной стилистической сфере (прим. 16).
Песню «Осень принимаю» на стихи С. Волкова хочется представить здесь по контрасту с песней «На улице Весны». Она принадлежит к числу написанных сравнительно недавно (1982) и служит весьма убедительным примером тому, что Афанасьев не меняется с годами и остается верен «зову сердца». Вот уж где никаких изысков, сложных модуляций. Кажется, что такой и может быть нарочитая демонстрация простоты во всем—и движении и развитии мелодической линии, в естественной (и потому наипростейшей) ее гармонизации. Сама же мелодия очень близка русскому народному напеву—такой плавный у нее рисунок, такие истинно русские у нее кадансовые обороты. Будто желая придать песне характер обработки народной мелодии, композитор—как это часто встречается в различного рода собраниях обработок русского песенного фольклора—делает верхний голос аккомпанемента тождественным вокальной строчке. Да и мелодия фортепианного отыгрыша к одному из куплетов сделана в духе народных инструментальных наигрышей (прим. 17).

Иные песни Леонида Афанасьева словно сами просятся быть объединенными в циклы, хотя и появлялись каждая вполне самостоятельно, независимо друг от друга и, конечно же, в разное время. Речь здесь идет о тех вокальных миниатюрах, в которых так или иначе затрагивается тема женской судьбы или—если быть ближе к творческому посылу композитора,— к тому, что издавна на Руси звалось «бабьей долей». Назовем хотя бы семь таких песен: «Сердцу приказать нельзя» (слова И. Шаферана, 1973), «Свыкнется—слюбится» (1974), «Лебяжий пух» (1980) и «Как права пословица» (1981; все три на слова Л. Куксо), «День начинался, день кончался» (слова Л. Воропаевой, 1979), «Позабуду, да вспомнишься» (слова Т. Ульяновой, 1981) и «Я прошу, вернись» (слова Л. Воробковой, 1983). Разумеется, они разные по форме и средствам музыкальной выразительности. Тут и простая куплетная песня «Как права пословица» с очень коротеньким фортепианным вступлением, и песня «День начинался, день кончался», которую правильнее было бы назвать романсом. Но есть у них и нечто общее, что прежде всего объясняется авторским подходом к самой теме. В их музыке нет ничего жалобного, «стонущего», по тонусу они скорее даже строги и возвышенны. И они же могут служить хорошим примером русской—по своей характерной принадлежности—песни на нашей эстраде. Такова, например, песня-романс «День начинался, день кончался»8, в которой, возможно, композитор отдал дань вновь ставшему популярным в последние два десятилетия жанру старинного русского романса9. Особый драматизм этому романсу придает развернутое фортепианное соло, яркость которого подчеркивается еще и тем, что оно проходит в доминантовой тональности по отношению к главной. В основе самого соло-отыгрыша—несколько видоизмененная мелодически и ритмически тема романса (прим. 18 и 19).
Едва ли не десятая часть от общего числа песен композитора посвящена любимому небу, авиации, а значит—и космосу. Одна из таких песен Леонида Афанасьева (слова Ю. Полухина) была написана в 1963 году и посвящена полету в космос первой в мире женщины Валентины Терешковой10. Песня—своего рода экспромт, ибо стихи и музыка сочинялись одновременно. Музыка «Звездной песенки» радостная, светлая. Живость и легкость ее подчеркнуты разнообразным эстрадным ритмом—в мелодии куплета и в сопровождении (собственно, характер куплета хорошо прорисован уже в достаточно развернутом вступлении к песне). Вместе с тем обращает на себя внимание неожиданный переход из основного ре мажора в ре-бемоль мажор—в припеве и, соответственно, там же, в припеве, превращение веселой песенки в торжественную песню о «Моей голубой планете»- Здесь уже все сосредоточено на распевной мелодии: аккомпанемент припева по-своему строг и выдержан в единой ритмической схеме. Привлекательность песни—и в естественном сочетании, казалось бы, очень разных музыкальных решений куплета и припева.

Если автор книги вправе высказывать свои особые симпатии к отдельным песенным опусам Леонида Афанасьева, то в данном случае он выделил бы следующие три, которыми и завершится эта глава: «Не назову тебя красавицей» (слова Л. Завальнюка, 1972), «Ты без меня» (слова Л. Мартынова, 1974) и «Я или ты?» (слова Е. Долматовского, 1980). Прежде всего, все происходящее в них лишь формально вписывается в песенную структуру, тогда как на самом деле к слову «песня» следовало бы прибавить или «романс», или «баллада», или даже «монолог», настолько широко можно трактовать в каждой из них собственно литературную основу. «Не назову тебя красавицей»—это даже песня-исповедь, песня-дневник, хотя здесь есть как будто бы и прямое обращение: «Как ты прекрасна в этом платьице! / Как хорошо, что мы с тобой!». И еще о литературной основе этих песен: музыка в прямом смысле слова рождена хорошими стихами. Вот лишь один пример из той же песни на слова Л. Завальнюка: «Не понимаю, что мне нравится / И, может, вечно не пойму. / Но ветер губ твоих касается, / И я завидую ему». Кроме того, музыка рождена и заложенным в них скрытым драматическим импульсом.
Во всех трех сочинениях образное музыкальное решение разное. В песне «Не назову тебя красавицей» после спокойного вступления с его плавно покачивающимися импрессионистическими кварто-квинтовыми созвучиями и куплета с его мерно движущейся мелодией голоса (что подчеркивается, главным образом, такими же ровными восьмыми сопровождения) в припеве наступает резкий перелом. Кажется, что прежнее состояние души было мнимым, тщательно скрываемое напряжение вырвалось наконец-то наружу. После «широкого» метра 3/г—вдруг 4/4, пунктирно-триольный ритм, плотность фактуры сопровождения и такая же нервная триольная линия голосов. Найденное противопоставление сохраняется и звучит в двух первых куплетах с их припевами, пока не наступает еще один перелом, на этот раз в заключительном, вдвое сокращенном припеве, где фрагмент основной темы дан в увеличении, а само движение при той же метрике в 4/4 возвращает слушателя к плавным восьмым куплета (прим. 20).
Прообраз песни «Ты без меня»—во вступлении. Неторопливая мелодия—пока в инструментальном изложении—не стремится быстро исчерпать себя, в ее очень извилистом движении и в достаточно прихотливом ритмическом рисунке заключен драматический нерв всего произведения. Вокальная партия воплощает в себе полноту чувств поэтического текста. И партия эта поддерживается сопровождением, которое то как бы сливается с ней, то звучит очень выразительным контрапунктом (здесь встречаются подголосочные мотивы, имеющие интонационную близость с собственно вокальной мелодией). Следует подчеркнуть и тот факт, что драматизм музыки достигается малыми средствами: преимущественно умеренной звуковой динамикой и скромной фактурой сопровождения (прим. 21).
Наконец, лирическая песня «Я или ты?» могла бы, вместе с двумя предыдущими, составить еще одну вокальную триаду композитора: в них много общего по настроению, в них глубокому чувству любви не чужды философские раздумья. В основе музыки песни «Я или ты?» легко угадывается попевка, словно вычлененная из знаменитого «Вокализа» Рахманинова. Но она выглядит здесь не как цитата, а как счастливая находка. Ибо эту песню по всем ее стилистическим приметам следовало бы причислить к истинно афанасьевским. Ну а если и предположить, что в данном случае шедевр Рахманинова мог служить для композитора вдохновляющим примером, то ему удалось достичь в музыке своей песни благородства «оригинала».

Одна из особенностей песни «Я или ты?»—в последовательном проведении каждого из ее куплетов в тональностях ре, ми и фа минор. Но вот что усиливает напряжение и еще выше поднимает эмоциональный тон музыки песни: неожиданное инструментальное «соло» перед последним куплетом. В сущности, здесь повторяется вступление к песне, но сейчас оно выписано сочными, густыми красками и звучит соответственно не меццо-пиано, а форте (прим, 22).

Две сотни песен или около того. За этой бесстрастной, хотя и внушительной статистикой скрывается большой музыкально-поэтический мир Леонида Афанасьева. Его можно было бы назвать и сложным, и пестрым, и многогранным—столько вместил он образов и идей. Но у этих двух сотен песен есть нечто общее— искренность и теплота, они адресованы непосредственно слушателю. И слушателю, прежде всего, массовому.
Песня-частушка и песня-романс, лирическая миниатюра интимного плана и баллада, наполненная гражданским пафосом,—все это свидетельство широты диапазона творческих устремлений композитора. Нарочитая простота, почти лубок и изысканность едва ли не импрессионистического порядка—кажется, что все доступно песенной музе Афанасьева. Притом важно отметить, что композитор никогда не теряет чувства меры, то есть тот же лубок может показаться даже по-своему изысканным, а импрессионистический вокальный опус не походить на собственную карикатуру. Превосходно ощущая природу русского музыкального фольклора, композитор придает иным своим песням национальный колорит всего лишь несколькими штрихами—то мягкостью плагальных оборотов, то ладовой переменностью, то имитацией наигрыша народного инструмента в виде мелодий-подголосков в сопровождении. Мелодии песен Афанасьева не только выразительны—на них лежит смысловая нагрузка, и прежде всего в мелодиях песен заключена их эмоциональная образность. Есть у композитора песни, написанные в откровенно эстрадной, джазовой манере, и здесь он выказывает себя умелым мастером уже иных стилистических приемов.
Песни Леонида Афанасьева публицистичны, в них заключена частичка, истории страны, они отражают черты характера современников художника. «Бамовцы», «Мой Атоммаш» и «Московский марш»—это песни о наших больших стройках и о прошедшей в 1980 году Московской Олимпиаде. Они—-песни-отклики, как и ряд других, посвященных просто городу (родному Томску, Воронежу, Варшаве) или человеку славной рабочей профессии. Кажется, будто само собой получилось так, что у Л. Афанасьева оказались стихи бывшего горняка В. Яковенко о молодом шахтере, что композитор написал к ним музыку и что премьера их совместного произведения «И я теперь иду с работы» состоялась в шахтерском городе Донецке. Песня, занявшая на областном конкурсе, организованном в 1978 году рядом общественных организаций УССР в связи с 60-летием ВЛКСМ, первое место, была подарена ее авторами молодежи шахты «Лидиевка», Демократичная натура музыканта легко вовлекается в подобного рода мероприятия. Для него естественно ощущать себя творчески мобилизованным, он испытывает потребность написать песню к Всемирному фестивалю молодежи и студентов в Москве 1985 года («Голоса друзей», слова М. Пляцковского), и это опять-таки песня-отклик, но не песня, написанная «на случай». Демократичен композитор и в другом значении. Имея постоянный контакт с именитыми поэтами-песенниками (разумеется, они же—-поэты-профессионалы), он, что называется, легок на подъем в случае, если ему приглянутся стихи самодеятельных авторов, подчас проживающих даже в «провинций», а не в столице. Вот два удачных сочинения последнего времени—«Суздалянка» на слова местного поэта Н. Ковалевского и «Вертолетчики» на слова В. Верпеко; обоим поэтам пока еще предстоит завоевать известность и признание у всесоюзного читателя.

Афанасьевские песни (включая и музыку кино и театра) о прошедшей кровопролитной войне заслуживают того, чтобы сказать о них здесь отдельно. Разве имеет значение, что для их оценки не всегда можно использовать превосходную степень? Но все они написаны человеком, знакомым с войной не по устным рассказам, фильмам или из разных литературных источников, а непосредственно испившим сполна из ее чаши. Они написаны по зову памяти, ничего не забывшей, по зову фронтового братства. Эти песни по-своему очень достоверны, и в этом их особая художественная ценность.
Пожалуй, область песенного творчества Леонида Афанасьева едва ли не самая благополучная—в плане внимания к нему наших издательств и исполнителей. В течение уже многих лет в разных городах страны проходят авторские концерты композитора, преимущественно посвященные песням. Иной раз пропагандистом афанасьевских песен оказывается. сам автор, то есть, сидя за роялем, он превращается в вокалиста: подобное композиторское «амплуа» с некоторых пор получило право гражданства. Афанасьев вполне мог бы соревноваться с профессионалами или во всяком случае с теми из своих коллег по искусству, кто оказывается в этой роли. Иногда ему приходится отваживаться выступать и перед всесоюзной телеаудиторией, как было однажды в передаче «Победители», где он исполнил две песни — «Незаменимые» и «Давай, дружище, помечтаем». Но тогда, когда исполнение предоставляется вокалистам-профессионалам, Афанасьев превращается в доброжелательного, терпеливого, но очень требовательного репетитора. Выступающие же с его сочинениями артисты в этом случае всегда находят с ним общий язык—это относится и к признанным мастерам эстрады, и к молодым исполнителям, едва вступившим на артистический путь. А если вернуться к юбилейному вечеру Леонида Афанасьева в Колонном зале Дома союзов в ноябре 1981 года, то он собрал цвет советских эстрадных исполнителей, оказавшихся превосходными интерпретаторами произведений композитора, очень разных по своей жанровой принадлежности и тем самым довольно полно представляющих его как песенника. Назовем и самих артистов. Это И. Карелина, В. Толкунова, Ж. Рождественская, Е. Шаврина, вокальный дуэт Т. Рузавиной и С. Таюшева, О. Анофриев, В. Коннов, Л. Лещенко, В. Трошин, 3. Тутов, A. Чепурной. Уместно заметить, что композитор не написал, кажется, ни одной песни для какого-либо конкретного певца. Но во многих случаях он слышал тембр голоса, представлял характер и манеру, даже, может быть, внешний вид того или иного артиста. В этом смысле О. Анофриев «ассоциировался» у Афанасьева с такими произведениями, как «Геолога заветная мечта» и «Эту песню с собой возьму», В. Толкунова—с «Луговой стороной», И. Кобзон—с «Письмами солдата», Л. Клемент—с «Улицей нашей любви», B. Трошин—с «Переулком на Арбате», «Вспомним, друзья» и «Не сбываются сны», Ю. Гуляев—с «Не назову тебя красавицей».
Михаил Матусовский, поэтический труд которого для советской песни невозможно переоценить, высказал однажды такую мысль: «Песня требует хрестоматийной простоты, акварельности всех красок, соразмерности всех частей, полной естественности и непосредственности». По складу своего человеческого характера и творческим импульсам Леонид Афанасьев старается писать именно такие песни. Это очень сложно и оттого далеко не всегда достижимо в искусстве «малых форм». Но несомненно то, что лучшие сочинения композитора несут на себе отпечаток не только его таланта, но и доброго сердца. Ибо песня, по определению самого композитора, остается для него «самым верным другом».