А. Курцман - Марк Фрадкин

М.Фрадкин



Жизнь, творчество, биография композитора Марка Фрадкина

 

 

О друзьях-товарищах

Серьезное дело — беседа мужчин.
О чем разговор? Да опять обо всем,
Что радует нас и тревожит.
Е. Долматовский

 

 

 

Это один из задушевных вальсов Фрадкина, песня «О чем разговор?» на стихи Е. Долматовского, посвященная верной мужской дружбе. Видимо, не случайно композитор написал песню на эту тему. Она глубоко близка ему, по-настоящему волнует. И однажды, когда я зашла к Марку Григорьевичу, чтобы поработать над этой книжкой, он сказал: «Я решил, что в ней должна быть глава «О друзьях-товарищах». Мы заложили в магнитофон кассету, и вот что он рассказал.

— Для меня дружба, мужская дружба, имеет колоссальное значение. Я не знаю, умел ли я что-нибудь другое делать хорошо, но дружить я умел, был всегда верным другом и очень любил друзей.
В юности меня окружала актерская среда. Я был хорошо знаком с замечательным русским актером Александром Остужевым, одним из ведущих исполнителей роли Отелло в московском Малом театре. А у старейшей русской актрисы Александрийского театра Екатерины Павловны Корчагиной-Александровской я, бедный студент, иногда столовался. Учась в Театральном институте, я близко познакомился с талантливым режиссером Леонидом Вивьеном и выдающимся актером Николаем Симоновым. Со многими нынешними нашими замечательными актерами, ныне народными и заслуженными артистами СССР, я тогда вместе постигал основы нашей будущей профессии. Например, с ныне народным артистом СССР Иваном Дмитриевым я учился на параллельных курсах.

Другим замечательным артистом и моим большим другом был Леонид Осипович Утесов. Неординарная личность, Утесов прошел огромный творческий путь, начиная от маленьких представлений, типа «Музыкального магазина» и организацией первого у нас коллектива, который назывался «Джаз Утесова», и кончая огромной работой в кино и на эстраде, где он пропагандировал песни всех самых талантливых композиторов.
Леонид Осипович писал стихи. Может быть, со строгой поэтической точки зрения, они не совершенны, но они умные. Вообще Утесов был очень умным человеком. Когда мы встречались, мы говорили о судьбах песни и эстрады, которые его очень волновали, а вперемежку он рассказывал массу анекдотов, на которые был великий мастер. На всякий случай в жизни у него был какой-то рассказ. Поэтому где бы он ни появлялся, скажем, в Доме творчества «Болшево», вокруг него всегда собиралась толпа.

Песни Утесова
Л. Утесов. Фотография с дарственной надписью Раисе Марковне и Марку Григорьевичу
 

Живя с Утесовым в одном доме, мы виделись с ним часто, особенно в то время, когда он уже плохо себя чувствовал. Он оставил в моей жизни большой след как исполнитель, но еще больше — как человек, наставник в жизни. Я многое от него почерпнул, но самое главное относится не к музыке. Это был удивительный человек, любящий людей и получающий ответную любовь. Поэтому несмотря на его огромный артистический талант, еще большее впечатление на меня произвела его огромная любовь к людям и его стремление им помочь. Добрый, открытый человек, Утесов хотел, чтобы всем было хорошо. Я воспринял от него этот завет и стремлюсь ему следовать.

Много друзей и товарищей у меня среди композиторов. Я никогда не забуду о том, как пригрели меня и встретили после войны Александр Васильевич Александров и Исаак Осипович Дунаевский, которые первыми начали поддерживать меня. Исаак Осипович очень тактично помогал мне материально. Я всегда знал, что могу перебиться с его помощью. Правда, он требовал от меня пунктуальности, но когда я точно к срок возвращал ему долг, он внимательно смотрел на меня и спрашивал:
— На сколько еще тебе нужны деньги? На две недели? Хорошо. Через две недели принеси.
Но часто он старался помочь мне незаметно. Однажды (это было в сорок третьем году) мы жили в Рузе. Я только что женился на Раисе Марковне, с которой мы уже больше сорока лет вместе. И вот прошел слух, что в магазине появились какие-то очень модные дамские кофточки. Однако мы тогда не могли позволить себе такой роскоши, но тут приходит Дунаевский и говорит:
— Между прочим, я был в магазине, купил такие чудные кофточки, как раз на твой, Раечка, размер.
— Исаак Осипович,— отвечает жена,— я не могу это у Вас взять. У меня нет денег.
— Да это мой подарок тебе! Что ты! Неужели ты думаешь, что я могу у женщины брать деньги!
Но еще более важным было для меня, когда раздавался шонок и Дунаевский говорил:
— Марк Григорьевич! Я тут написал песню. По-моему, она что-то не очень получилась. Придите, послушайте.
Вдруг слышу: «Летите, голуби, летите». У меня лезут глаза на лоб от восторга.
— Исаак Осипович! Это же потрясающе!
— Да что Вы говорите? А может быть, так сделать или так?
И он незаметно посвящал меня в тайны песенного мастерства: как делать песню, как схватить момент вдохновения, как разработать пришедший мотив.

Раиса Марковна Фрадкина 
Раиса Марковна Фрадкина

 

Это был очень умный человек, огромный эрудит, богом данный талант, и я получил от него больше, чем от тех нескольких профессоров, с которыми я занимался теорией музыки в консерватории.
 
Мы очень любили с ним играть в теннис на теннисной площадке в Доме творчества. Уже глубокой осенью, когда начинал идти снежок, мы закутывались шарфами, надевали шляпы, и про нас говорили:
— Вон, глядите, Фрадкин с Дунаевским играют в теннис, переходящий в хоккей.
Говоря о друзьях-товарищах по творческой линии, я должен подчеркнуть, что если бы не было Исаака Осиповича Дунаевского, Василия Павловича Соловьева-Седого, Матвея Исааковича Блантера, может быть, я бы стал совсем другим, не таким, как я есть, или, может быть, не состоялся бы, как композитор.
Очень близок мне оказался по направлению творчества Соловьев-Седой. Я с ним был в очень добрых отношениях. Василий Павлович всегда соревновался в остроумии с Никитой Владимировичем Богословским. И очень трудно отдать кому-нибудь из них предпочтение. Но главное, конечно, заключалось в том, что это был высочайший талант, открывший новые пути в развитии советской песни. Вспомним, хотя бы такую современную песню, как «На солнечной поляночке», где переменный размер придает музыке народный колорит. Правда, он и песни писал на стихи очень талантливого поэта Алексея Фатьянова, самобытного, наполненного поэзией.

Творчество Соловьева-Седого будило мою мысль, и то, что я сейчас тоже обратился к сочетанию различных по величине тактов, восходит и к музыке Василия Павловича.
Мы не так уж часто встречались, живя в разных городах, но в последний путь я его провожал.
Матвей Блантер, человек очень прямой в своих высказываниях, принципиальный и добрый,— тоже огромный композитор, вписавший свое имя в историю развития советской песни, подлинный классик, так же как и Соловьев-Седой. Музыка Блантера иного плана. Ей свойственны мелодизм, простота, ясность изложения. На нас, более молодое поколение, она не могла не влиять. И она влияла не только на меня, но и на тех, кто идет за мной: Пахмутову, Тухманова. Это духовное, творческое влияние, а не подражание или перепевы.

Очень дорог мне период нашей близости с Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем, период незабываемый. Дело в том, что рядом со мной, в Сокольниках, жил один из любимых учеников Шостаковича — Револь Бунин, с которым я тоже дружил, несмотря на разницу в наших музыкальных направлениях.
Шостакович часто бывал у Бунина, и когда он приходил, немедленно раздавался звонок к нам, и мы с женой к ним присоединялись. На домашних посиделках Шостакович был общительным, веселым человеком, хотя всегда находился во власти музыки, которая постоянно в нем звучала. Я храню несколько вещиц, которые мне подарил Дмитрий Дмитриевич. Стоило мне неосторожно восхититься чем-либо, и он тут же это дарил. Вообще это был человек удивительный. Не было случая, например, чтобы он не ответил на письмо или телеграмму, которые я ему посылал. И я себя часто корю за то, что не нахожу времени для ответа на множество писем. А ведь, я уверен, что Дмитрий Дмитриевич работал больше меня и многих из нас. У меня сохранились его письма, поздравительные открытки. Таким высоким нравственным качествам, которыми обладал Шостакович, я завидую.

В последние годы жизни Дмитрия Дмитриевича мы встречались с ним в Доме творчества Союза композиторов «Репино», где он всегда жил на одной и той же даче (раньше там висела мемориальная доска, и мне очень жаль, что теперь ее почему-то сняли). Он сидел на скамеечке возле дачи, грелся на солнышке, я подсаживался к нему, и мы говорили с ним о музыке, о тех произведениях, которые удалось услышать, о его любимом ученике, композиторе Борисе Тищенко и его балете «Ярославна». Конечно, мы говорили и о недавно вышедших книгах.
Я восхищаюсь огромной социальной силой произведений Шостаковича, их поэтичностью и музыкальностью, мастерством инструментовки.

С давних пор большая дружба связывает меня с Никитой Богословским, а теперь я еще подружился с Евгением Птичкиным, в творчестве которого нахожу продолжение лучших традиций советской песни. К сожалению, среди молодых композиторов я таких продолжателей не вижу. Не могу сказать: «Ах, это новый Колмановский, или Шаинский, Петров!» Может быть, это закономерно. Нужно накопить новые формы, новые средства выражения.

Зато в классическом направлении искусства у нас есть такие композиторы, как Щедрин и Шнитке, идущие впереди нашего мышления. Шнитке, композитор удивительный по своему дарованию. Он прошел через все этапы модных течений и пришел к мудрому, красивому выражению своих мыслей.
Неординарная личность — Никита Богословский. С течением времени он — ведь «годы летят, наши годы, как птицы летят» — во многим изменился. Это композитор, владеющий настоящей профессиональной техникой, получивший прекрасное образование и начавший писать музыку очень рано. Его даже как-то не пустили на премьеру собственной оперетты, сказав, что детям не полагается посещать вечерние спектакли.
Богословский — мастер на выдумки. Этот талант сказался и в его творчестве. Например, он сочинил Концерт для оркестра со смехом. Однако большинство его произведений серьезны. Очень растрогала меня его Восьмая симфония, которая исполнялась на концерте в программе «Московской осени». Ее подзаголовок — «Последняя». Когда мы спросили у него, почему «Последняя», то он ответил, что в симфонической музыке уже все, что может, сказал. И мне показалось, что глаза его увлажнились.
Эта симфония — о его жизни, стремительной, напряженной. Такова первая часть. Вторая часть — медленная, очень красивая, с женским трио. Это — выражение поэтической стороны его натуры, той, что проявляется в таких задушевных его песнях, как «Темная ночь». В третьей, заключительной части, романтической, звучит вдруг начальная фраза из этой песни. Только эта первая фраза, и после ее разработки следует другая фраза, соответствующая словам «только пули свистят у виска». Это уже не о Великой Отечественной войне, а о его жизни. Она прожита, и пули свистят уже совсем близко. Мне это очень понравилось.

Наше знакомство с Никитой Богословским было своеобразным. Когда я впервые его увидел, то отвернулся. Дело в том, что когда я написал «Случайный вальс», Шульженко вскоре включила его в свой репертуар и однажды исполнила в Ташкенте, где в это время находился в эвакуации Богословский. Потом она привезла рецензию на этот концерт и показала ее мне. В ней, после похвал всему концерту, было написано: «К сожалению, все испортила песня некоего Фрадкина «Случайный вальс». Подпись под рецензией — Никита Богословский. Я, конечно, огорчался, но потом все забыл. Мы вместе работали в одной секции, в Союзе композиторов, встречались у общих знакомых, да и сам Никита Владимирович — гостеприимный хозяин, и мы постепенно подружились. И вот на одном из каких-то моих торжеств он вытащил эту газету и громко прочел посвященный «Случайному вальсу» отрывок, построив на нем свое выступление, как всегда очень остроумное.

Вообще в нашей композиторской среде я чувствую доброе отношение к себе и плачу ей той же монетой.
Есть у меня еще группа друзей, связанных с кино. Первым меня приобщил к нему Юрий Павлович Егоров, кинорежиссер. Когда я написал музыку к спектаклю «На улице счастливой», шедшему в Драматическом театре им. К. С. Станиславского, ему очень понравилось то, что я там сделал, и он пригласил меня на фильм, который назывался «Они были первыми». Я, конечно, отнесся к этому предложению с некоторым страхом, но Егоров был уже опытным режиссером, он меня поддержал, и после этого фильма стали популярны песни «За фабричной заставой», «Мы жили по соседству», и вообще в этом фильме было очень много музыки.
С тех пор до последних дней Юрия Павловича мы не расставались. Мы сделали с ним много фильмов: «Простая история», «За облаками небо», «Отцы и дети», «Не самый удачный день» и еще много-много других.

Егоров тоже был очень интересным человеком. Он много читал, много знал, был образован, любим в компании. Он учился сначала в авиационном институте, готовил себя к инженерной работе и неожиданно поставил у себя очень удачный спектакль «Три солдата», который прогремел, поступил в институт к Герасимову, стал одним из любимых его учеников и по окончании института сразу начал делать фильмы. Без меня он выпустил один или два фильма, а остальные мы делали вместе.
Наша дружба оказалась столь важной для нас обоих, что мы поселились в одном доме, чтобы быть всегда вместе, в доме, где я сейчас живу. Я — на третьем этаже, а в этом же подъезде на седьмом жил Юрий Павлович Егоров. К сожалению, он умер из-за пустяка. Мог бы не умереть. Сдавал картину и не хотел лишать студию прибыли. Он прошел войну и в мирной жизни тоже оставался солдатом. А когда схватились, оказалось поздно. Не выдержал операции и умер. Я продолжаю любить его, и мы до сих пор отмечаем день его рождения и день кончины вместе с его женой и детьми.
Я работал и с другими режиссерами. Второй из них — по количеству сделанных картин — Яков Сегель. С ним мы выпустили «Течет Волга», «Первый день мира», «Прощайте, голуби» и многие другие. И все же именно общение с Егоровым питало меня. Это была творческая дружба. Мы ссорились. Я кричал:
— Не надо здесь музыки! А он орал:
— Надо!
А когда я говорил:
— Здесь надо музыку! Он отвечал:
— Не надо!
В конце концов мы посылали друг друга ко всем чертям и расходились по своим квартирам, чтобы больше не встречаться. Теперь он возьмет себе другого композитора, а я — другого режиссера. Но утром раздавался телефонный звонок, и он говорил как ни в чем не бывало:
— Я подумал, а что если.
И мы продолжали работать, как будто до этого ничего не случилось. И так как все знали, чем кончится наша ссора, никто не обращал на нее внимания. Просто была великая дружба, подкрепленная творчеством.
 
А вот об одной дружбе, которая не имеет отношения к моему композиторскому становлению, я хочу рассказать особо. )то была дружба с человеком удивительным и неординарным, оставившим особый светлый след в моей душе. Его имя Александр Вертинский.

Песни Вертинского
А. Вертинский с дочерьми. Фотография с дарственной надписью Раисе Марковне и Марку Григорьевичу

Вот это был настоящий бард. От современных бардов он отличался только тем, что не держал в руках гитару,— ему аккомпанировал оркестр или пианист. Но он тоже сочинял стихи, а часто и музыку.
Александр Вертинский был человеком, неистощимым на выдумки. Называл он меня всегда очень нежно, хотя и немножко обидно. Он называл меня не Марком, а Морковкой. Мы встречались очень часто. Я был неизменным посетителем его дома, его вечеров, наполненных разговорами, музыкой, его рассказами.
В них вставала его жизнь — трудная, горькая, радостная. Я хорошо знал его двух дочерей — Настю и Марианну, они были тогда совсем маленькими девочками. Вертинский, прекрасный семьянин и заботливый отец, очень любил их.

Он жил, как Пьеро. Мне рассказывали, что в начале своей карьеры он выступал в маске Пьеро — белый балахон с черными пуговицами, затянутые шапочкой волосы, трагические брови. Когда открывался занавес, он просовывал голову и начинал петь. Он пел один весь концерт в двух отделениях, и никогда никому не было скучно.
Вертинский был артистом с большой буквы. Это сказывалось во всем — в его жизни, манере поведения с друзьями. С одной стороны, веселый, остроумный, ироничный, почти совсем обычный человек, и в то же время — с головы до ног — артист. Он любил принимать гостей, и когда приходили друзья, сам готовил угощение и сам его подавал. И делал это так, как сделает сейчас не всякий официант. Одевал белый смокинг, и, держа в руке салфетку, обслуживал дам. Это был спектакль. И в то же время он не играл. Он просто все время жил в придуманных обстоятельствах.

Вертинский был талантливым поэтом. И так как он сам долгие годы прожил в эмиграции, во многих его песнях слышна тоска по родине, так же как и в его рассказах,— некоторые из них у нас напечатаны. Он был настоящим патриотом своей страны. Я знаю, что, возвращаясь из Китая в Советский Союз в 1943 году, он привез с собой вагон медикаментов, предназначенных для наших воинов.
Поэтому его приняли с его «странными» песенками. Ведь наряду со «странными» были и «простые», глубоко патриотические:
Что за ветер в степи молдаванской. Как поет под ногами земля. И когда засыпают березы, И поляны отходят ко сну, Ох, как сладко, как больно сквозь слезы Хоть взглянуть на родную страну.
Он все время тосковал по своей стране, и, как и другие наши писатели-классики, например Куприн, добился возвращения и умер на родине.

Вертинский много видел, много знал. Когда-то на Красной площади стояла чудотворная икона — «Иверская»3. После революции она исчезла. И вдруг однажды раздается у меня дома звонок (я жил тогда в Сокольниках), и Вертинский в трубку кричит: «Ты знаешь, что рядом с тобой на площади в церкви — «Иверская икона»? Я, конечно, про икону ничего не шаю, но говорю: «Нужно пойти посмотреть».
Мы пошли в церковь, и хотя она была закрыта, Вертинский поговорил с привратником, нам открыли, и мы увидели эту икону. Он стоял около нее часа два. Я пошел в парк, выпил кофе, а он все стоял. Перед ним проходила вся его жизнь. К этому времени он уже тоже стал атеистом, но для него эта икона была воспоминанием. И когда мы вернулись к нему домой, я услышал столько интересных рассказов о его жизни! Забыть их невозможно! Они заставляли много размышлять, приходить к каким-то важным выводам.
Невозможно забыть и его сценическое мастерство. Он не был великим певцом или актером, но в нем было то, что мы ценим больше всего — он был неповторим. Так же как Володя Высоцкий. Ему нельзя подражать, потому что этот удивительный артист, музыкант, поэт, человек высокой культуры и прекрасного воспитания был уникален.

Когда Вертинский выходил на сцену, начинался ни на что не похожий спектакль. Он был высок, строен, но главное заключалось в его руках, которые помогали ему в исполнении каждой песни. Они вносили дополнительные краски в поэтический образ, подчеркивая важнейшие слова. Они жили своей жизнью, а в «Маленькой балерине» — танцевали.
И в то же время Вертинский ни в чем не переигрывал. Неповторима была вся манера его исполнения — легкая картавость, чуть гнусавый голос, зачаровывающий слушателей.
Вертинский умер в Ленинграде, но мы до последних дней его жизни, несмотря на разницу в возрасте, оставались друзьями. Образ этого необычного человека навсегда останется у меня в сердце.
Но кроме людей, принадлежащих к артистическому кругу, у меня всегда было, да есть и сейчас, много друзей, занимающихся наукой, техникой.

Среди моих друзей много космонавтов, например Павел Попович. Получилось так, что он женился на известной летчице, Марине, благодаря моей песне. Однажды на концерте самодеятельности он пел «Вернулся я на родину». Он пел очень хорошо, его вызывали на «бис», а Марина в это время сидела в зале. Ей так понравилось исполнение Павла, что она пошла за сцену, чтобы высказать свое восхищение, что и делает до сих пор. С Поповичем мы встречаемся редко, но всегда очень радостно.
С некоторыми людьми крепкими узами связала меня война. Вообще, фронтовые узы самые крепкие. У меня до сих пор много фронтовых друзей, особенно в Киеве, где живут участники ансамбля, в котором я служил. Один из самых близких таких друзей — Саша Сегаль, который был у нас вторым балетмейстером, а сейчас является главным балетмейстером киевской оперетты. В Киеве живет еще один человек, близкий мне по духу,— Георгий Майборода, классик украинской музыки, но Саша Сегаль мне дорог и благодаря юношеским воспоминаниям. Наша дружба не прерывается, хотя мы живем в разных городах. Когда я приезжаю в Киев на концерт, то я звоню ему и, не говоря ни слова приветствия, начинаю его страшно ругать. А он, не теряясь, сразу отвечает в том же духе. И только потом мы радостно приветствуем друг друга и обмениваемся новостями.

Еще одна очень интересная личность и, пожалуй, мой самый старый друг, потому что подружились мы с ним на фронте,— Андрей Андреевич Вербенко. Он был в военной разведке, а потом стал заместителем директора агентства печати «Новости». Человек смелый, он, в конце концов, должен был оставить эту должность, так как в то время слишком самостоятельных людей не любили.
Сколько лет с тех пор прошло! Но у нас сохранились наши традиционные встречи. Например, первого или второго мая. Если только не случается, что кто-то из нас в отъезде. Когда-то в этот день у него собиралось множество людей. Потом их становилось меньше. Он перестал работать, и их стало еще меньше. Но даже если никто не мог прийти, я всегда был там. Ведь это тоже человек, от общения с которым я черпал для себя многое, нужное. Вот сейчас он выписывает множество толстых журналов, газет. Ничто не проходит мимо его внимания. И все он анализирует. Очень интересный человек. Славной, милой женщиной была и его покойная жена, одна из балерин студии Дункан.
Я посвятил Андрею Андреевичу песню «Давай созвонимся с тобой в субботу». Мы все время созваниваемся, и я написал на эту тему песню. Это оказалась единственная песня, которую мне с большим трудом удалось издать с посвящением. Повторю: фронтовая дружба — самая крепкая дружба, и мы близки до сих пор.

Я счастлив, что у меня есть много друзей, которые в трудные минуты оказываются рядом, чтобы помочь словом, делом, советом. И среди них мне хочется назвать также Валерия Ивановича Петрова, главного редактора песенной редакции Всесоюзного радио.
Так что, как видите, мне посчастливилось общаться со многими неординарными, талантливыми людьми (не всех я здесь, к сожалению, смог упомянуть), с которыми мне было очень интересно. Дружба с ними питала мою душу, и я бесконечно этому рад. Все они так или иначе оставили след в моей памяти и в сердце.