Ц.Кюи - Избранные статьи

1879

Музыкальная литература



Музыкальныя литература, книги, статьи, рецензии, нотные сборники

 

 

МУНДИР ДЛЯ КОНСЕРВАТОРИИ

 

 

Когда недавно на окраинах нашего отечества, в какой-то отдаленной, безвестной, мало населенной Ветлянке, появилась чума, все перетревожились, забили в набат и были приняты немедленно самые радикальные меры для прекращения эпидемии. Именитейшие мужи науки отправились туда для борьбы с чумой, был устроен строжайший карантин, и вот эпидемия исчезла. А между тем, в Петербурге, в многолюднейшей, известнейшей столице, много лет свирепствует музыкальная чума и мало кто ею тревожится; а если против нее и принимаются меры, то слишком недостаточные.
Вот уже пятнадцать лет, как у нас появилась «шайка» каких-то самозванных музыкантов, псевдокомпозиторов и начала бесчинствовать. Явились какие-то Балакиревы, Кюи, Бородины, Корсаковы, Мусоргские, какие-то инженеры, химики, моряки, преображенцы, вздумали сочинять, нагло попирая ногами все правила искусства. Положим, в то время у нас еще не было консерватории, но разве это резон? Кто им мешал поехать в любую из заграничных консерваторий? Кто им мешал поступить в нашу, когда она была основана незабвенным А. Г. Рубинштейном? Кто же им, наконец, мешает поступить теперь в консерваторию? Можно быть уверенным, что она (консерватория), как добрая мать, нежно бы приняла на свое лоно заблудших овец. Тогда, поучившись у Рубца, поучившись у Соловьева, эти господа могли бы продолжать сочинять, но уже «на законном основании». Но эти закоренелые грешники знать ничего не хотят, и зараза распространяется.

Какие же меры принимаются против этой заразы? Музыкальная критика действовала и действует твердо и честно. Все, без изъятия, музыкальные рецензенты, и талантливые и бездарные, и со всякими убеждениями и без всяких убеждений дружно против нее ополчились и, нападая на нее со всех сторон, стараются стереть во прах голову гидры. Один из них печатал даже доклады инженерному начальству о музыкальных преступлениях одного из подведомственных этому начальству офицеров, словом, все средства были пущены в ход, без всяких предрассудков. Не подлежит сомнению, что совокупные усилия критики замедлили распространение заразы, не не прекратили ее, и зараза распространяется.
И на консерваторию грешно было бы пенять, и она охраняет от заразы свое здание непроницаемым карантином. Не только на ученических упражнениях, публичных или домашних, но. далее на частных музыкальных вечерах живущих в консерватории музыка «шайки» вычеркнута из программ. 'Давыдов,2 Чайковский и Рубинштейн, Рубинштейн, Чайковский и Давыдов — вот единственные композиторы, допускаемые в консерваторию, разумеется, кроме западных. Таким образом, если зараза прививается к консерваторским ученикам, то по крайней мере вне стен консерватории. (Здесь открою скобку. Непостижимо несправедливое отношение консерватории к Соловьеву. «Симпатичные» и «талантливые» его произведения почти не исполняются; ему сажают на шею профессором истории музыки «для специалистов» Лароша, точно Соловьев не способен быть специалистом во всякой истории; его опера «Вакула» лежит в портфеле. Если дирекция театров в своем ослеплении не хочет знать «Вакулу» Соловьева, то консерватория должна была бы выбрать именно эту оперу для ученических спектаклей, как в Москве выбран «Онегин» Чайковского. А по-настоящему нужно было бы давать на мариинской сцене двух «Вакул» два дня подряд, и пусть бы публика судила, какой из двух кузнецов кого одолеет.)


Музыкальное общество являет уже подчас постыдную слабость; оно не отказывает исполнять предлагаемые ему сочинения «шайки», а в нынешнем году, о позор, оно само пожелало исполнить «Чешскую увертюру» Балакирева. (Здесь опять открою скобку. Н. Г. Рубинштейн, этот непоколебимый столб, и тот поколебался. Правда, в Париже он перед лицом всего мира стер с лица земли «шайку»,4 но нынче в Москве, под влиянием прессы, что ли, он исполнил несколько прокаженных страниц Кюи. О боги! Кому верить, на кого надеяться?).
Что же касается театральной дирекции, то она достойна всякого порицания. Положим, она сняла с репертуара без малейшего повода (для близоруких и злонамеренных, разумеется) «Псковитянку» и «Каменного гостя», но недавно состоялось двадцать первое представление «Бориса Годунова», этой мусорной оперы? «Опера дала превосходный сбор»,—ответят чиновники театральной дирекции. Так что же, господа мои, разве деньги все? Разве нет более важных интересов искусства? Разве правительственное учреждение должно преследовать исключительно меркантильные цели? Разве его задача — распространение растленной музыки «шайки», разве не нравственнее «Бакула», «Опричник», даже «Воевода» с плохими сборами, чем «Борис» с отличным сбором? Приведу пример. Положим, вы заболели. Так не почетнее ли будет для вас, если только вы порядочный человек, умереть по правилам науки, пользуясь медицинскою помощью, чем выздороветь, вопреки науке? Не доблестнее ли* было бы со стороны дирекции сжечь, наподобие Ветлянки, партитуру «Бориса» с выдачей ее «мусорному» автору соответственного вознаграждения?
Но это еще не все: шайка находит издателей! Ее оперы напечатаны, ее симфонии напечатаны, ее романсы напечатаны, а «Вакула», «Русь и монголы» Соловьева лежат в портфеле.
Итак, зараза распространяется.
Как ее пресечь?
Все великие, действительные меры отличались всегда первобытной простотой. И мною предлагаемые меры отличаются простотой. Я их предлагаю две.

Первая. Дать мундир консерватории. Правда, что Глинка,. Даргомыжский и Серов вовсе не имели орденов, но в настоящее время консерваторские деятели украшаются знаками отличия (два Рубинштейна, Давыдов, Направник — все кавалеры). И слава богу, давно пора, это превосходно. Так отчего бы не пожаловать консерватории и мундир. А мундир можно бы придумать прекрасный. На стоячем, голубого или алого бархата, воротнике вышиты серебром пять нотных линеек» а на них золотом разные музыкальные знаки по классам должностей: у директора — двойные диезы и бемоли, у профессоров— обыкновенные диезы и бемоли, у остальных — только пять линеек во всей их девственной чистоте.
Вторая мера. Издайте приказ, чтобы в публику могли проникать через посредство печати и исполнения только сочинения композиторов, имеющих право на мундир консерватории. Разумеется, никому из обывателей не возбраняется шить сапоги. Но продавать их может только тот, кто имеет соответствующий патент. Так спасите же музыкальный цех, музыкальную корпорацию от вторжения пришлых самозванцев и, не воспрещая никому сочинять, воспретите распространение сочинений без мундира. И как этот мундир упростит все дело! Является некто со своими композициями к издателю или капельмейстеру с предложением напечатать их или исполнить. Издателю и капельмейстеру достаточно одного взгляда, чтобы знать, как поступить. Если посетитель без мундира — ему вежливо указывают дверь; если он в мундире —его детище получает радушный приют. А разве мало лестного будет в том ропоте, которым толпа будет встречать настоящих, мундирных музыкантов? «Посмотри, посмотри, вот музыкант идет. У него простой бемоль —это профессор. Ах! ma chere, взгляни, пожалуйста, на этот дубль-диез — ведь это сам директор!»
Итак, рассмотрев вопрос о прекращении у нас музыкальной чумы самым разносторонним образом, кончаю тем, чем и начал, возгласом, исходящим из глубины моего сердца:
Дайте мундир консерватории!
Один из жаждущих получить этот мундир.