Рядом с С.Я. Лемешевым

ВОСПОМИНАНИЯ

  Музыкальная литература
Книги, литература, ноты
 
  Лемешев (ноты)
 
 
 

 

 

Ноты в pdf для фортепиано

Ноты в pdf для фортепиано

Т. Хренников
ЯВЛЕНИЕ ПРИРОДЫ

 

 

Сергей Яковлевич Лемешев — одна из ярчайших личностей музыкально-театральной жизни нашей страны середины двадцатого века. Изумительный, проникающий в самое сердце голос, гипнотическая музыкальность, природный артистизм принесли ему такую славу, такое поклонение восторженных слушателей и зрителей, которую иначе как легендарной не назовешь.
Было общество «лемешисток», их называли «сыры», потому что они постоянно собирались в магазине сыров на улице Горького в Москве. Они, не прекращая, постоянно следили за каждым шагом Лемешева, как мне казалось, до предела усложняя его жизнь.
Иногда он пел в концертах произведения советских композиторов. Стать автором его репертуара было большим счастьем для композитора. Как-то Сергей Яковлевич позвонил и сказал, что хочет исполнять мои произведения. Я предложил ему песни из моей музыки к комедии Шекспира «Много шума из ничего» и к «Дон-Кихоту», а также романс «Зимняя дорога» на стихи Пушкина. Через некоторое время он пригласил меня порепетировать эти вещи к себе домой. Меня поразила тогда его совершенно новая интерпретация этих песен, очень в то время известных. Мне показалось, что Сергей Яковлевич поет все медленнее, чем хотелось. Но через несколько минут, наслаждаясь его волшебным голосом, я понял, что петь их иначе просто нельзя. Он исполнял их и в своих сольных концертах; и со мной, в моих авторских концертах в Кремле, во Дворце съездов. Лишне здесь говорить об успехе песен в его исполнении. Я был просто счастлив.
Воспоминания о встречах с Сергеем Яковлевичем, наслаждение, которое испытывал, слушая его голос, для меня священны. Здесь уж не говорю о впечатлениях, которые мы получали от спектаклей в Большом театре с его участием, — это были потрясения. Особенно
Ленский. После этого трудно смотреть «Евгения Онегина» с другими исполнителями. Но ничего не поделаешь: Лемешев — это явление природы, и можно только пожалеть людей, которым не пришлось его слушать.
Вечная ему слава!

 
 
Наверх

Т. Лаврова
НА ВСЮ ЖИЗНЬ

 

 

Лестница, обыкновенная закулисная лестница, соединяющая два этажа в Доме культуры Промкооперации, вдруг потеряла свой будничный вид, раздвинулась и стала широкой. По ней спускался Герцог Мантуанский — молодой Лемешев. Это видение так и осталось на всю жизнь в моей памяти. Мне, студентке Ленинградской консерватории, выпало счастье петь Джильду в опере «Риголетто», в выездном спектакле нашей студии с участием Сергея Яковлевича Лемешева. Это был 1940 год. Я знала, что он хорош, но никогда не видела его воочию. Как-то сейчас странно вспоминать, но так случилось, что спектакль шел без предварительной общей спевки. Поэтому, загримированная и одетая в театральный костюм, я вышла из артистической комнаты повидать партнера и договориться о мизансценах. Сергей Яковлевич подошел ко мне, поздоровался и сказал: «О, какая у меня молоденькая Джильда». Спектакль прошел как во сне, так как громовые овации в адрес Лемешева рикошетом попадали и на нас всех. Восторженный подъем царил до последнего занавеса.
Прошли годы, война, послевоенное время. Жизнь опять подарила мне удачу — я стала артисткой Малого оперного театра в Ленинграде. И снова мне выпало счастье встретиться на сцене с Сергеем Яковлевичем. Он стал ездить к нам на гастроли. Очень часто шел «Евгений Онегин», а потом и «Снегурочка», «Севильский цирюльник», «Риголетто» и «Ромео и Джульетта». Можно без конца повторять — обаяние, чудный голос, внешняя красота, сценический талант и т. д. Но ко всем этим эпитетам требуется прибавить — Человек. Такую простоту обращения с людьми, мягкость и даже предупредительность редко можно встретить у прославленных артистов. Особенно это проявилось на репетиции «Травиаты», на постановку которой дирекция Малого оперного театра пригласила С. Я. Лемешева.
Что греха таить, многие современные режиссеры любят тешить свою творческую фантазию, оправдывая вычурность, а порой и неестественность постановки спектакля «своим видением». Постановка нашей «Травиаты» пошла по другому руслу. Не было у нас ни шикарных костюмов, ни богатых декораций. Трепет раненых сердец, трагедия человеческой жизни — вот главное. Музыка гениального Верди, если ее спеть как она написана, сама все говорит. Вот мы и шли от музыки. Дело ведь не в мизансценах, а в том, как сумели актеры-образы прожить жизнь, данную им в спектакле, как работал режиссер над самым сокровенным в спектакле — его «душой». Отсюда рождались естественность поведения на сцене и естественность мизансцен. Сергей Яковлевич сам пел Альфреда, и мы были в плену его обаяния, его артистичности и эмоциональной простоты. Из партнеров на сцене мы вскоре стали большими друзьями в жизни.
Мой лучший друг, моя подруга юности, солистка Малого оперного театра Вера Николаевна Кудрявцева стала женой Лемешева. Это произошло в 1950 году, и с тех пор наши теплые приятельские взаимоотношения не прекращались. Когда мы с мужем приезжали в Москву и останавливались у Лемешевых, нас встречали приветливые, гостеприимные хозяева. В комнатах было уютно, красиво и просто, как присуще вкусу Веры Николаевны и Сергея Яковлевича. Никакой вычурности.
Я счастлива, что мне довелось знать Сергея Яковлевича и в жизни и на сцене. Петь с ним было громадной радостью, дружить — тоже.

А вот что писал сам С. Я. Лемешев о Т. Лавровой: «В Малом оперном театре, в операх „Травиата", „Ромео и Джульетта", “Севшьский цирюльник” и „Снегурочка" я почти всегда пел с моей любимой ленинградской партнершей Татьяной Николаевной Лавровой, обладательницей чудесного по красоте тембра и ровности голоса, тонкого артистизма, большого обаяния и неутомимой трудоспособности. Участие с нею в спектаклях для меня было всегда большой творческой радостью».

 
 
Наверх

Ноты для голоса

И. Петров
ЧУДЕСНЫЙ ДАР

 

 

Я хорошо помню свои студенческие годы. Незадолго до начала Великой Отечественной войны я серьезно начал заниматься пением и вскоре стал студентом Театрально-музыкального училища имени А. К. Глазунова.
Естественно, я старался не пропустить ни одного интересного спектакля в Большом театре, а также в Музыкальном театре имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Однажды, увидев на афише Большого театра созвездие имен корифеев, исполнявших главные партии в опере Ш. Гуно «Фауст», я решил во что бы то ни стало попасть на этот спектакль.
И вот настал долгожданный час. Я сижу на одном из самых высоких ярусов театра и с высоты почти птичьего полета наблюдаю за публикой, постепенно заполняющей зал театра. Отсюда прекрасно виден оркестр. Все готовятся к спектаклю. Кто-то из оркестрантов перелистывает ноты, кто-то смазывает смычок канифолью, а многие из них потихоньку проигрывают отрывки из своих сольных партий. Мое внимание привлекает также занавес, освещенный огнями рампы; ведь скоро он откроется, и на сцене появятся мои любимые артисты.
Постепенно в зале гаснет свет. Появившийся за пультом дирижер взмахнул палочкой, и полилась чарующая музыка Гуно. И вот передо мною Фауст — Лемешев.
Уже в первых двух картинах он завоевал все симпатии публики, хотя в спектакле с огромным успехом выступали такие мастера, как А. Пирогов, Г. Жуковская, И. Бурлак.
Светлых тонов костюм с развевающимся плащом, светлое трико, шпага, небольшая в виде венца шляпа с перьями подчеркивали стройную, юношескую фигуру Фауста. Внешний облик был чрезвычайно привлекателен. Голос певца лился звонко, красиво, свободно,
В сцене в саду — самый ответственный момент для певца—должна прозвучать знаменитая каватина Фауста, где исполнитель обязан показать высший класс вокального искусства. Лемешев поет каватину. Поет нежно, любовно, страстно. Но любители пения ждут: как же певец возьмет верхнее до в конце каватины. И эта нота прозвучала свободно и красиво, вызвав гром аплодисментов.
Так состоялось мое первое знакомство с Сергеем Яковлевичем Лемешевым. Тогда я и не подозревал, да и не смел подумать о том, что вскоре на этой самой сцене буду петь в спектаклях вместе с ним и у нас установятся теплые, дружеские отношения.
В 1943 году, удачно выступив на пробе, я был принят в труппу Большого театра. Первые мои шаги на сцене были удачны. Я спел несколько хотя и не первых, но все же заметных партий, таких, как Старый слуга в «Демоне», Монтероне в «Риголетто», Сурин в «Пиковой даме». Однажды ко мне подошел В. В. Небольсин, превосходный дирижер и музыкант, и предложил мне подготовить партию Капулети в опере Гуно «Ромео и Джульетта». В это время как раз начинался репетиционный период спектакля. Я с радостью согласился. Ведь это была для меня трудная, но очень интересная работа. Радовало меня и то, что Ромео должен петь Лемешев, приступивший уже к репетициям.
Помню нашу первую встречу. Мы, несколько участников спектакля, сидели в классе, ожидая начала спевки. И вдруг дверь отворилась, и в класс легкой походкой вошел стройный молодой человек (а в это время Лемешеву было уже за сорок). Он моментально покорил всех своей простотой, доброй улыбкой, сияющими серо-голубыми глазами и теплыми словами приветствия.
Я сразу понял, что с таким человеком работать будет легко и приятно. И не ошибся. Спевки, репетиции на сцене и в классах, уроки фехтования Сергей Яковлевич проводил с энтузиазмом, с большим желанием сделать свою роль яркой, многогранной, привлекательной. В то же время он помогал всем нам — артистам, занятым в спектакле, — своими добрыми и очень полезными советами. Упорный, повседневный труд дал свои желанные плоды.
Возобновление спектакля «Ромео и Джульетта», состоявшееся в 1945 году (премьера этой постановки совпала с первым днем Великой Отечественной войны 22 июня 1941 года), имело большой успех, и в этом немалая заслуга Лемешева, создавшего романтический образ юного, нежного, пылкого, страстно влюбленного Ромео. Внешний облик артиста, его голос, сценическое мастерство оставили неизгладимое впечатление, которое и сейчас так живо в моей памяти.
Вскоре в Большом театре начались репетиции по возобновлению «Руслана и Людмилы» Глинки (поставленного в 1937 году). Мне поручили партию Руслана, но я сильно сомневался, смогу ли я спеть столь ответственную и сложную партию. Однако музыкальный руководитель спектакля, блестящий дирижер А. Ш. Мелик-Пашаев уверил меня в успехе. И я пел премьеру.
Участие в спектакле таких больших мастеров, как С. Я. Лемешев, М. О. Рейзен, А. Ф. Кривченя, Н. С. Ханаев, И. И. Масленникова, В. М. Фирсова, Б. Я. Златогорова, Е. И. Антонова, создавало приподнятое, творческое настроение и способствовало большому успеху спектакля.
Партию Баяна исполнял Лемешев. Казалось бы, небольшая, статичная роль — всего лишь две песни, артист занят лишь в первой картине оперы. Но как эти песни звучали у Сергея Яковлевича! Голос лился свободно, звонко, на большом дыхании и с необыкновенной теплотой. У певца была предельно ясная и четкая дикция. Ярко донесенное каждое слово, значительность и образность каждой фразы производили большое впечатление. И все это гармонировало с внешним обликом Баяна — Лемешева. Копна седых волос, спускающаяся на плечи старца, седая окладистая борода с усами, сверкающий из-под густых бровей взор живых, умных и добрых глаз придавали образу необыкновенно притягательную силу и обаяние.
Многие последующие годы мы с Сергеем Яковлевичем были партнерами по ряду спектаклей. В «Демоне» он пел князя Синодала, а я был его преданным старым слугой. В «Садко» мы были иноземными гостями: Лемешев — Индийский гость, я — Варяжский. В опере «Евгений Онегин» я исполнял партию Зарецкого — секунданта Ленского в сцене дуэли (а спустя некоторое время пел и Гремина). Нужно ли говорить, какой был Ленский —Лемешев?!
Без улыбки не могу вспоминать «Севильского цирюльника». Лемешев пел графа Альмавиву, я — дона Базилио. В этом спектакле ярко проявился комедийный дар Сергея Яковлевича. Особенно это ощущалось в сцене, когда граф Альмавива под видом пьяного солдата врывается в дом Бартоло с мандатом на постой. Очень ярко проводил артист и сцену, когда граф Альмавива, переодетый в длинную черную сутану, в шляпе с большими продолговатыми полями, в черных очках, с нотной папкой под мышкой, назвав себя доном Алонсо, приходил якобы от имени заболевшего дона Базилио, чтобы под видом урока пения встретиться с Розиной. Всю партию Альмавивы и оба его превращения Лемешев проводил с тонким чувством юмора, нигде не пережимая, не переигрывая.
Большой интерес также представляла одна из последних работ Сергея Яковлевича в Большом театре. Тут уж прямо надо сказать, что роль, которую он исполнил в «Сорочинской ярмарке» Мусоргского, совсем не «лемешевская». Ведь мы привыкли слышать и видеть певца в ролях героев-любовников: Фауст, Ромео, граф Альмавива, Герцог, Альфред, Вертер и другие. А тут вдруг ультрахарактерная партия поповича Афанасия Ивановича, Но в этом, видимо, сказывался неуемный, ищущий, пытливый характер Лемешева-актера. На премьере удивлению нашему не было границ. Откуда у нежного, лирического, красивого тенора вдруг появились елейная слащавость и характерные интонации поповского сынка? Комедийный дар Лемешева здесь проявился в еще большей мере. Публика от души смеялась и награждала певца дружными аплодисментами.
Сергей Яковлевич Лемешев был превосходным партнером. Совместные выступления с ним всегда вызывали во мне чувство радости и большого удовлетворения. Все мизансцены, которые предлагал артист, были построены логично, ясно, просто, не нарушая режиссерской концепции.
Добавлю к этому, что Сергей Яковлевич всегда с уважением относился к своим товарищам по искусству, благодаря чему на сцене и за кулисами царила дружеская творческая атмосфера.
Чрезвычайно интересна другая грань творчества Сергея Яковлевича Лемешева — его концертная деятельность. Мне довелось побывать на многих сольных концертах певца. Поражали и восхищали в нем удивительно верное понимание стиля каждого произведения, филигранность и необыкновенная выразительность исполнения.
Особенно запомнился цикл из пяти концертов, в которых Сергей Яковлевич исполнил все романсы и детские песни Петра Ильича Чайковского. Этот цикл он приготовил совместно с превосходным концертмейстером С. К. Стучевским. И я должен сказать, что это был великолепный ансамбль.
Все романсы цикла были исполнены с большим мастерством и вдохновением, все звучало красиво и удивительно ровно, и было трудно что-то выделить особо. Наибольшее впечатление на меня произвели романсы «Отчего» и «Корольки» на стихи А. Мея, «Средь шумного бала» и «Серенада Дон-Жуана» на стихи А. Толстого. В камерной лирике Чайковского немало «женских» романсов, например «Я ли в поле да не травушка была», «Песнь цыганки», «Он так меня любил» и другие, но Сергей Яковлевич исполнял их с таким тактом, с таким проникновением в замысел композитора, что неизменно вызывал у слушателей шумную благодарность.
А как прелестно звучали у Лемешева детские песни Чайковского! Особенное впечатление осталось от «Лизочка». Сколько нежности, грации, изящества было в исполнении этой песенки. В своих сольных концертах Сергей Яковлевич почти всегда пел русские песни, исполняя их с особым «лемешевским» настроем — широко, задорно, звонко, задушевно. Сольные концерты Сергея Яковлевича Лемешева неизменно проходили при переполненных залах и имели грандиозный успех.
Я счастлив, что мне довелось работать в Большом театре вместе с Сергеем Яковлевичем. Между нами сложились теплые, дружеские взаимоотношения. Мне не забыть его необыкновенно ласкового отношения ко мне. «Ванечка» — всегда называл он меня. А «Ванечка» ростом был на голову выше Сергея Яковлевича. Но я был моложе Лемешева на семнадцать лет, поэтому он обращался ко мне по-отечески ласково.
Все актеры, в особенности мы, молодежь, боготворили Сергея Яковлевича и относились к нему с большой нежностью и любовью. И теперь я задаю себе вопрос: чем же всем нам так дорого имя Лемешева?
Прежде всего, наверное, тем, что он обладал многогранным талантом — прелестным голосом, которым превосходно владел, безупречной музыкальностью, чрезвычайной внешней привлекательностью и великолепным актерским дарованием.
Но думаю, что одной из главных причин успеха Лемешева являлось его необыкновенное обаяние. Оно проявлялось всюду: и в жизни, и на сцене, и в пении, и в актерском поведении, в каждой фразе, в каждом слове.
Когда заходит речь о Лемешеве, когда звучат его записи, перед моим мысленным взором невольно возникает образ замечательного русского человека со светящимся добротой и веселостью взглядом серо-голубых глаз и обаятельнейшей улыбкой.
Таким живет в моей памяти Сергей Яковлевич Лемешев.

 
 
Наверх

Ноты в pdf для фортепиано

Валерий Золотухин
МОЙ ЛЕМЕШЕВ

 

 

«Не одна во поле дороженька пролегала», — пел он, и всем нам сладко становилось и жутко,. Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем и так и хватала вас за сердце, хватала прямо за его русские струны. У меня, я чувствовал, закипали на сердце и поднимались к глазам слезы; глухие, сдержанные рыдания внезапно поразили меня.
И. С. Тургенев. «Певцы»
Боже! Не самого ли Лемешева услыхал невзначай Иван Сергеевич Тургенев в сумраке притонного кабака?! Наверное, его, не иначе. О ком же столько хороших слов собралось у писателя, знавшего великий толк и в музыке и в пении, как не о Сергее Яковлевиче Лемешеве?! Ибо душа, кажется, самого народа русского почти полвека пела в груди чуда российского, имя которому Лемешев Сергей, сын Якова! И не эта ли душа самая исторгала и исторгает из сердец, глаз наших сладкие слезы восторга и благодарности, потому что про нашу жизнь, про наши подвиги, про нашу любовь, муку, тоску и одиночество ведал нам чистый голос крестьянского парня из деревни Старое Князево бывшей Тверской губернии, что бы он ни пел: «Метелицу» ли, Вертера или царя Берендея?! И сколько в каждом звуке, интонации этого голоса доброжелательности, призыва к братскому единению, любви, терпению! Так и слышится всем: мир вашему дому.
Попробуй найди, купи в магазине пластинку, или, как теперь говорят, диск, с его записями песен, романсов, арий! Бесполезно. И не пробуй. А каким тиражом они выходили и выходят! Популярность? Мода?! Нет, по-другому это мне представляется. Любовь! Любовь верная, необходимая, врачующая души наши.
Чье изображение раньше мне попало на глаза — Моцарта (канонический портрет с барельефа Большого зала Московской консерватории) или Лемешева в роли Ленского — не знаю. Но эти два изображения соединились в моем детском сознании в одно понятие, в один символ; а позже мне стало очевидно, что портреты, схожие внешне, более связывает в родство то обстоятельство, что натуры, изображенные на них, — братья по духу, по природе дара, незамутненного, светлого, здорового, гармонического во всех ипостасях.
Кстати, из всех Моцартов, которых мне довелось видеть в кино и на сцене, лучшим, на мой взгляд, был кинооперный вариант, слияние двух равновеликих индивидуальностей - Лемешева и Смоктуновского. Более высокого примера в подобном жанре я не помню. Жаль, конечно, что сам Сергей Яковлевич не сыграл Моцарта в этом фильме; он снимался в то время, когда по возрасту не мог взяться за исполнение такой роли в картине. Но вызывает ли сомнение, какого артистизма, трагизма и обаяния был бы его Моцарт, случись такое?
Всякое уподобление или сравнение в конечном счете приблизительно. Много общих струн в лирах Сергея Есенина и Сергея Лемешева — русскость. удаль. сила и нежность. даль россиянская. тоска сердечная. Но все же моцартовским сиянием, мне кажется, озарен дар Лемешева, ключевой, хрустальной водой орошен-напоен талант его.
Грустно мне — я вспоминаю лемешевское:
Лучше быть мне в реке утопимому, Чем на свете мне жить нелюбимому.
Весело ли — во мне опять гуляет, по крови моей кружит: «Что за селезень, что за парочка?» Это все про меня спето! Это я круги даю по-над кручей Оби зарею вечернею с моею красавицей из шестого класса «Б», пиджаком своим от речного тивуна ее сберегая. Это я опять же учу мою городскую жену траву косить. И что за беда, что литовка ее то и дело в кочку носом зарывается, девкам соседским на потеху. А как случится беда со мной, как навалится тоска зеленая, как одолеет маята беспросветная — вырывается стоном: «Уж дугу не смогу перегнуть как надо, вожжи врозь, ну хоть брось.»
Сколько же здесь у певца всякого чувства сброшено, сквашено; и ни одного напоказ, ни одного чересчур, а всякого вдосталь! Так поет народ. Не те 70% вокального отдела Москонцерта, исполнителей и исполнительниц русских песен, старинных романсов — обязательного номера всякой программы, при одном объявлении которого скучно на два дня становится.
И в чем тут дело, в чем причина? И голоса у многих хорошие, и образование консерваторское, а песня не получается. Не легкое это дело вовсе. Какой-то секрет надо иметь в своем исполнительском инструменте.
Когда мы до хрипоты спорим о сохранении традиций, навязывая в спорах, в статьях оппонентам свои личные вкусы, ищем днем с фонарем, где, в каких муромских лесах, краях, окраинах сохранилась великая Русь, выдавая или принимая расписную клюкву-калинку за исконно народное, а этнографически-областное звучание — за лад всея Руси, то думаю, что в большой степени наши споры о первородное™ и чистоте решают в конечном счете те, кому это завещано, — великие артисты. Это они — Шаляпин, Собинов, Нежданова, Обухова, Лемешев, Михайлов, Козловский — доносят от поколения к поколению культуру русского лада. Так было и так будет. Я говорю исключительно о песнях и в данном случае об исполнении их Лемешевым, потому что впитал его голос с детства, с молоком матери, как сказки Пушкина. Мне легко представить в его исполнении любую песню, даже которую он никогда не пел или я не слышал, даже предназначенную для громоподобного баса; в моем сознании она будет звучать не менее мощно — «как у Лемешева».
В селе нашем, сколько я помню, чуть мальчишка запел, про него или ему народ говорил: «Лемешев! Второй Лемешев!» Другого примера не было. Имя певца было нарицательным. Даже в дразнилку порой превращалось. Не миновало (и я счастлив тем) и меня в детстве на некоторое время это прозвище. Тогда вышел фильм «Музыкальная история», и в Петю Говоркова мы играли некоторое время как в Чапаева (если я преувеличил, то невзначай и ненамного). Мой родной дядька, пришедший с фронта без ноги, рассказывал мне, как Лемешев своим пением разогнал его страшные мысли о самоубийстве, когда он лежал в госпитале. Этот эпизод я описал в своей повести «На Исток-речушку к детству моему» и позволю себе здесь привести:
«— Артистом, говоришь, хочешь стать? — переспросил Ермолай. — А знаешь ли ты, что такое есть артист? Вот спой ты мне „Степь да степь кругом" так, как Сергей Яковлевич Лемешев, я тебе скажу, какой ты артист.
Володя вздрогнул, как электричеством тронутый. Было произнесено имя недоступного высшего существа ЛЕМЕШЕВ. СЕРГЕИ. ЯКОВЛЕВИЧ. Каждый звук этого имени был наполнен восторгом зари, бормотанием бора и секретом трав, силой Микулы Селяниновича и невесомостью жаворонка. Мир, благословение и многие лета, чудо российское, чье имя ЛЕМЕШЕВ СЕРГЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ. „Ах ты, душечка, красна девица." Да ведь это же зов корней, черт возьми!
У Володи была стена. На стене жили артисты. Наклеенные. Он копил их, собирал. Покупал открытки, вырезал из журналов и газет. Выпрашивал у киномехаников рекламные фотографии и наклеивал все на свою стену, мечтал втайне и сам взгромоздиться когда-нибудь на чью-нибудь стенку в компании с Максом Линдером или Олегом Стриженовым, не подозревая, что мелькнуть на экране раз-другой и повиснуть портретом на чьей-нибудь стенке — дело нехитрое. Куда как труднее удержаться на ней. Сначала он скупал всех, думая, что вдруг про кого спросят на экзаменах в театральное, а он и знать не знает. Места артистов не были закреплены раз и навсегда. По каким-то неясным соображениям Володя передвигал их, а иных и вовсе снимал. Первым и неприкосновенным оставался Лемешев. Еще в санатории Володя прочитал тургеневских „Певцов" и устроил соревнование с соседом по койке — кто дольше и громче выдержит орать. Никто не выиграл. Обоих певцов с кроватями вместе на девчачью половину перетащили — таково было наказание. Но Яшка Турок впечатался в память и остался. Когда Володю потряс звук Лемешева, образы Яшки и Сергея Яковлевича соединились на жизнь. Не нравился Володе только конец тургеневского рассказа. „Ну почему, — думал Володя, — Тургенев оставил Яшку в кабаке? Почему, почему не взял с собой, почему не послал учиться в Москву, в консерваторию? Почему не позаботился о Божьем даре? Быть может, не только Шаляпиным и Лемешевым, но и Яшкой Турком гордилась бы теперь певчая Россия". Он вырезал из „Родной речи" рисунок к „Певцам" и повесил его к своей братии на стенку.
—КАК ЛЕМЕШЕВ, ТОГДА ТЫ АРТИСТ. А ты, Мотька, не обижайся, пригодится это ему. У тебя, Ларионыч, шесть ранений, но ты все же целый как-никак, хоть и светишься. А моя запчасть где-то в Европе сгнила. И вот лежу я в госпитале и все понимаю про себя. Не ем, не пью, ничего не слышу, не отвечаю. Не смыкая глаз в белый потолок гляжу. Вся моя жизнь на нем вышла. И как от Колчака бежал молодым. Конь-бедолага вынес меня через эту речушку Исток. По одним почти кольям копытами простучал. доски-то сорваны были. Увидал, как казнили мы на площади Акима Зыкина. Казнили зато, что белоказакам выдал баб наших, которые нам, партизанам, продукты на заимки доставляли. Помню, никто и не перекрестился, когда мы эдак по-татарски судили его. А я в красной рубахе. Что ты будешь делать с этим потолком, крутится на нем моя жизнь. Как огромная снежная степь он, с дорогами дальними, но не к дому все, не про меня — все их замело. Кому я, обезноженный, нужен. как на люди покажусь, как к бабе явлюсь. Нет, не жить мне таким. Погулял я с лихвой, две войны покуролесил. ребятишек родил, колхоз построил — уходить надо. Выйду из госпиталя, камень на шею и в реку. Думаю так, душусь. И вдруг слышу. „Степь да степь кругом, путь далек лежит." — Лемешев. Впиявкался в меня этот голос и не отпускает. Не помню, за сколько суток первого человека расслышал. „В той степи глухой." Да ведь это я в потолке, в проклятом бреду, погибаю в нем. Чую, подушкамокреть стала. „А жене скажи. слово. прощальное". Ах ты, дьявольщина какая! Нет, думаю, шутишь, брат! Меня дети ждут, жизнь начата. Фашиста побили. Это ему, паразиту, надо камень на шею. Спасибо! Какая же благодарность моя Сергею Яковлевичу, что он меня жить оставил! Все хотел написать ему, да все некогда. Может, и не надо мне всего этого бередить, но пусть ваш отрок знает, пусть помнит на будущее, когда артистом станет, дядьку Ермолая, которого Лемешев из петли вынул. Пой, Вовка, а больше ничего и не надо. Пой, может, и тебе кто поклонится до земли.»
Вот какие бывают чудеса в жизни! И что за дело, что записи песни «Степь да степь кругом» в исполнении Лемешева не найдено? Важно, что искалеченный мужик услышал его голос и воспрял духом. «Как Лемешев». Лемешев — символ совершенства и красоты душевной народа. Ухо народа чуткое, и прозвание он дает безошибочное, иначе как объяснишь? Времена? Дань времени? Конечно, и этого откидывать нельзя. Но давайте еще поживем, быть может, увидим. Кстати, времена, в которые он пел, были не легкие. Во времена созидающие, но и смутные, тайные, военные, трагические он приносил людям радость и облегчение от ран и страданий.
Сейчас, конечно, другими именами прозывают увлекающихся пением отроков. Но когда мой сын сказал: «Я хочу петь, как Михаил Боярский», — мне грустно стало. Во-первых, от обиды и ревности (мог бы и польстить, соврать и отца назвать), а во-вторых. А во-вторых, я и объяснять не хочу. Мы с Михаилом Боярским друзья, но все же какие мы певцы, да еще чтобы нам в этом деле подражали?
Мы артисты драмы, поющие артисты, но. драматические. Главное в нашей профессии — говорить как следует. И я представляю себе реакцию Михаила, когда его сын подрастет и заявит; я хочу петь, как дядя Валера или дядя Ролан. Нет, это не в упрек нам, звучащим ныне в эфире или с телеэкрана. Только нам всем, и звучащим и слушающим, надо порой отдавать себе отчет, что есть что, куда идем и где остановимся.
Ведь молодые люди, проводящие вечера в дискотеке, они же полуоглушенные домой возвращаются и так и живут дальше. Это же факт. Они же могут воспринимать музыку только повышенной громкости. Что уж там до «Куда, куда вы удалились?» Впрочем, кажется, я начинаю брюзжать, а это не годится.
Не годится детям своих кумиров навязывать. Во-первых, не получится, а во-вторых, кумиры поселяются в наших сердцах сами, без особого спросу и церемонии. Подчас один кумир спешит сменить другого, авторитеты рушатся, звуковая пропаганда диктует, что хорошо, что плохо, кого сегодня следует обожать, а кого забыть, а коль вспомнил — попал в разряд старомодников, а то и мещан и прочее. На певческом рынке идет толкотня, и это понятно. Баритоны в эфире нынче явно вытеснили теноров.
Но яркая индивидуальность — явление по-прежнему редкое. А уж по манере, тембру, репертуару определить, что за человек поет, чем живет, чем дышит, предан Богу или сатане, что он любит, а что ненавидит. и не помышляй.
Лемешев ясен с первого звука. Дитю понятно, что поет хороший, добрый человек, на душе становится радостно от сознания, что этот человек живет среди нас и с нами про нас разговор сердечный ведет. Его легко можно представить в жизни, за дружеским столом или на поле брани, на сцене или наблюдающим скачки лошадей. Когда человеческая натура сплетается в одно с художнической данностью — это редкий дар, явление среди выдающихся мастеров разных муз, мягко скажем, не частое. Эгоизм, выпячивание себя, заметное или спрятанное, свое лишь искусство признавая центром художественного мироздания, утрата здравого смысла на гребне мировой славы — все это и подобные сопутствующие или приобретенные коросты на жизни знаменитых людей были чужды личности артиста и человека Сергея Яковлевича Лемешева. Вот уж кто воистину прошел огонь и воду, и медные трубы.
В этом я убедился, к моей радости, еще и еще раз прочитав его книгу «Путь к искусству». Само название для меня полностью совпадает с ощущением изначальной скромности автора. Путь к искусству. Не жизнь, не взгляды на искусство, не что-то еще, а долготерпеливый путь к нему. И как бы даже слышится сомнение: дескать, может быть, так и не дошел до этого самого искусства? Только был на пути к нему?
Как много и подчас изобретательно мы врем про себя, придумываем себе биографии модные, интригующие. Или надоедливо, бестактно и скучно до невыносимой повторяемости делимся своими «творческими задумками», или же даем глубокомысленное, порой мистически-знаменосное объявление своим удачам. Удачи-то — на копейку, так мы ей предисловие с прологом на червонец намотаем.
Вся книга «Путь к искусству» — нормальные человеческие страницы, без театральных анекдотов, без пикантных закулисных историй «для интересу публики», которыми кишат книги подобного жанра. Про себя подробно — только как работал, как трудился, что не удавалось и что преодолелось; все остальное — про людей, с которыми так или иначе прошел он по этому пути, у которых учился или которым старался помочь сам. Книга — большое благодарение родительскому дому, нивам, пригоркам и ручьям—детству, а позднее — учителям, партнерам, зрителям и слушателям. Память, душа этого человека бережет и передает нам только теплые, красивые, благородные движения и поступки своих товарищей по сцене, по искусству, по труду.
Каким, где и с кем можно представить себе после коронного спектакля знаменитого тенора с мировым именем, которого несет на руках, заваленного цветами, толпа почитателей разного пола и возраста. Сколько мы читали и слышали про это? А Лемешев, в течение многих лет, вернувшись из театра домой, берет клавир «Онегина» и мысленно проверяет, воссоздает в памяти только что состоявшееся исполнение, отмечая, где стало лучше, где хуже, что не удалось, что надо искать заново.
Вспоминаю Чехова. В письме к брату — небольшая анкета: что есть воспитанные люди. Пункт шестой: «Если имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него всем». Читаю у Лемешева: «Я без ума был влюблен в свою профессию, мог легко принести ей в жертву любое удовольствие, и главной моей жизненной потребностью было пение». Как говорится, ни убавить, ни прибавить, только посокрушаться и повыть в пространство, что сам на то не способен.
Ответственность, требовательность старых мастеров к себе, к своему делу поразительна. Того же полного сгорания, полной отдачи самого себя своему искусству они требуют и от других и по-другому не мыслят существования человека в искусстве. И вот что я заметил. Не со многими мне пришлось встречаться, но все же у тех мастеров, с которыми мне повезло сотрудничать, я видал, во всяком случае поначалу обязательно, некоторое недоверие и сожаление к нашему брату, зачастую выполнявшему свою работу без серьезности должной, без прицела хотя бы назавтра (иначе какой смысл заниматься этим), будь то ария Германа или «Враги сожгли родную хату».
Один из таких мастеров, мною очень любимый, при первой нашей встрече спросил меня: «Сколько вам лет, молодой человек?» Я ответил. Он удивленно рассмотрел меня и сказал: «Откуда вы беретесь, „молодые люди", и почему нынешние тридцатилетние все еще молодые? Десяток лет, минимально, вы занимаетесь своим ремеслом, а я вас не знаю». И тут же про одну популярную песню из «Бумбараша»: «В ваши годы на такой текст надо петь лучше. Когда-то давно тоже один молодой человек попросил меня посмотреть его работу: „Сходи, пожалуйста, посмотри мою картинку". Мне было некогда, не помню, куда я уезжал, но в том городе, куда я приехал, я таки посмотрел его картинку — так это был „Броненосец Потемкин", евангелие от кинематографа, а молодому человеку было двадцать шесть лет. А вам тридцать два, и я вас не знаю».
А позже, когда мастера опять и опять не удовлетворяло мое исполнение и он заметил мое далекое отвлеченное лицо, а в глазах и интонациях такое состояние, когда все на свете для тебя все равно одним цветом, состояние, которого сам ты боишься пуще отравы, но которое все же иногда одолевает, он сказал мне печально: «Напрасно, молодой человек, вы так бережете, жалеете себя. Время артиста сжатое. Очень скоро вы будете рады себя не беречь, но не беречь уже будет нечего. Сергей Лемешев. Слышали про такого артиста?. Война. Время сжатое у всех. Писали мы одну песенку, и что-то не получалось, не выходило. Так он мне сказал: „Знаете, я завтра пою в опере, Я буду распет и, главное, в том, мне кажется, настроении, какое вам хочется."
Так он и сделал. Спел в опере, укутался в шубу, приехал в студию звукозаписи. При его таланте, положении, это был вечный ученик. И ни в чем никогда и тени каприза, раздражения. Вот у Лемешева и учитесь петь и вести себя!»
А я думаю: «Да разве я не учился?!» Сколько раз крутилась передо мной, двенадцатилетним, патефонная пластинка, откуда все слабее с каждым разом из-за затертости — «Вижу чудное приволье, вижу нивы и поля!» И я слушал, как Сальери орган в церкви; «.и заслушивался — слезы невольные и сладкие текли.» И подражал, и завидовал, и мечтал, и любил. И рад, что душу свою в конце концов поручил этому артисту во спасение. Среди хаоса звуков и в стерео-сумбуре голосов нынешнего дня он до сих пор спасает мне «я» своей молитвенной чистотой.
В конце эпизода, частью приведенного выше, дядька Ермолай говорит мальчику: «В Москве остановишься, поклонись от нас, мужиков, Сергею Яковлевичу. Пой, а больше ничего и не надо. Всем пой, кто попросит, тогда тебя хватит.». До Москвы мальчик добрался. Выучился. Остановился в столице. А с Сергеем Яковлевичем не встретился. Постеснялся? Или побоялся? Или времени не нашел? Почему так случилось, не знаю. Хотя догадываюсь, и в догадке признаваться страшусь. Сохранилась легенда. А в легенде, как в житии, проступают более точные и важные черты, нежели в бытовой околесице из жизни достославного человека.
У него было дело на Русской земле, и он дар свой сберег, не разменял, в землю не зарыл, а употребил в дело и выполнил свое назначение. И Россия благодарно кланяется своему сыну и добрым словом поминает.

 
 
Наверх

 

Ноты в pdf для фортепиано

Н. Казанцева
ГОРДОСТЬ ОПЕРНОЙ СЦЕНЫ

 

 

Не скрою, что берусь за перо с большим волнением. О Сергее Яковлевиче Лемешеве уже написано столь много и в самых различных жанрах — вплоть до интереснейшей книги его воспоминаний, что мне трудно сказать что-либо новое. Но еще большее испытываю волнение потому, что писать о Лемешеве — значит рассказывать о своих личных переживаниях: его искусство, его неповторимый облик навсегда стали какой-то частью моей жизни, как, вероятно, и жизни всех его партнеров и слушателей. Ведь Лемешев в первом ряду тех, кто составил эпоху в русском вокальном искусстве, он выразил в своем творчестве все лучшее, светлое, жизнеутверждающее, чем славится мастерство наших художников.
Лемешев вошел в мою жизнь с тех пор, как я стала готовить себя к певческой деятельности. Приехав в начале 30-х годов в столицу из Сибири, я начала свое знакомство с московскими достопримечательностями, конечно же, с посещения Большого театра. И уже второй спектакль остался в памяти навсегда. Лишь только под сенью ларин-ского сада появился стройный, элегантный юноша «с кудрями черными до плеч», лишь только прозвенел в первой же фразе его нежный, ласкающий голос, как я уже была в плену обаяния артиста. И ощущение этого сладкого плена сопровождает меня все годы, вплоть до минуты, когда я пишу эти строки.
Справедливости ради, должна сказать, что не представляю себе, как бы сложилась моя творческая судьба, если бы не Большой театр. Помню и первый вечер, когда я, вся трепеща от предвкушения чего-то невиданно прекрасного, вошла в ослепительно торжественный зрительный зал. Шла «Турандот» с Б. Евлаховым и К. Держинской в главных ролях. Так начались «мои университеты», пройденные на спектаклях ГАБТа и затем закрепленные работой на радио (часто совместно с великолепными мастерами и дирижерами Большого театра).
Как много дали мне эти спектакли с участием неповторимого ансамбля певцов (я уж не говорю о выдающихся коллективах оркестра и хора), включая Е. Степанову, Е. Катульскую, В. Барсову, К. Держинскую, Н. Обухову, А. Матову, Г. Жуковскую, М. Максакову, Е. Кругликову, Н. Шпиллер, И. Козловского, Л. Савранского, С. Мигая, В. Политковского, А. Пирогова, П. Норцова, М. Рейзена. Да разве перечислишь всю грандиозную плеяду замечательных мастеров оперной труппы Большого театра! Каждый из них не только увлекал своим пением, но и учил тех, кто хотел учиться.
А Сергей Яковлевич Лемешев для меня как бы концентрирует в себе все то, что дало нам русское искусство, обогащенное нашей современностью. Биография деревенского паренька, ставшего народным артистом СССР, всем известна, и я не стану ее повторять. Но как не сказать, что Лемешев словно бы принес с собой, в своем пении на сцену и эстраду всю необъятную широту родной природы, ароматное дыхание ее полей и лесов, плавную текучесть ее рек, скромность, ласковую нежность и вместе с тем размах русского характера? Все это возникает перед мысленным взором, когда заслышишь лемешевский голос. Он рисует звуками, рисует словами; такая образность пения — дар редкий и великий.
За свой сорокалетний стаж в искусстве я слышала много хороших, даже превосходных певцов — и отечественных, и зарубежных. Но со всей ответственностью могу сказать, что певца такого обаяния, каким обладает Лемешев, я не встречала. А обаяние Станиславский считал высшим даром артиста. И действительно, сколько в голосе Лемешева нежной, мягкой лиричности и вместе с тем драматической содержательности в верхнем регистре, какое волнующее, мужественное звучание его низких нот! Это подлинно русский «грудной» голос, и называется он так, я думаю, потому, что в нем словно говорит сердце, поет душа («грудные» голоса, как свидетельствуют историки, были, например, у известных московских теноров прошлого — А. Бантышева и П. Булахова). Это-то и составляет, прежде всего, неповторимую индивидуальность Лемешева. А что может быть драгоценнее в искусстве, нежели яркость и самобытность личности художника?
К особенностям редкого таланта Лемешева относится его живое ощущение слова. Я имею в виду здесь не собственно дикцию — ею обладают и певцы, которые не столько поют, сколько скандируют, выговаривая слова чуть ли не по слогам. Нет, в том-то и дело, что при всей ясности дикции Лемешев всегда поет слитно; кантилена у него не дробится на отдельные слова, они слагаются в «бесконечную» мелодию. Послушайте хотя бы в его исполнении арию Синодала из «Демона», требующую широчайшего дыхания. Все гласные и согласные у него звучат, «тянутся», составляя единую линию. Например, певцы обычно избегают протяжную гласную «у», пытаясь подменить ее каким-то близким звуком. А Лемешев прекрасно выпевает это «у», извлекая из него мелодию. Отсюда и широта такая, что иной раз дух замирает!
Что же касается отношения к слову, то смею сказать, что после Шаляпина такого слова в пении мы почти не слыхали. У Лемешева особый дар окрашивать слово эмоцией, наполнять его теплотой душевного содержания (иначе не скажешь), красотой поэтического чувства. Когда нужно «просветлить» слово, например такое, как «ангел», певец чуть «откроет» звук (чего, допустим, итальянцы себе не позволяют), а если эмоция грустная, Лемешев «затемнит» звук, «прикроет» его. Но каждый раз он это делает по-разному, в зависимости от того, что и как надо выразить в пении. Богатейшей палитрой красок обладает певец. Вот споет Лемешев слово «неземная» (романс Дубровского) своим каким-то необычайно светлым, немного открытым звуком, и вы верите, что это действительно неземная любовь. И вот что замечательно: при всей столь разнообразной выразительной гамме никогда в голосе Лемешева не возникает «пестрота». Певец умеет слить все эмоциональные оттенки слов в целостную фразу. Так рождается лемешевская русская кантилена, пленяющая ровной широтой распева: нотка в нотку, сверкающие игрой светотеней, окрашивающих слово.
Здесь можно вспомнить все оперные партии Лемешева, Но прежде всего приходит на память его каватина Берендея, Вот уж где безбрежной кажется широта дыхания, идеальной — ровность вокальной линии. Все звучит как требует композитор — grazioso, dolce и amoroso; слушатель завораживается так же, как заворожен сам Берендей чудесным образом Снегурочки. Вы даже не ощущаете паузу между фразами. Конечно, этому помогает непрерывность виолончельного контрапункта. Но прежде всего здесь проявляется умение певца заставить «звучать» и паузы. И какой дивный фальцет на чистом си второй октавы с движением legato на сексту вверх! И все dolce — в единой звуковой манере. В то же время вы совершенно не чувствуете, что певец занят процессом звуковедения. Все естественно, все искренно, все в образе.
Е. Катульская, которая, как известно, начинала свою сценическую жизнь в Мариинском театре, вспоминала Берендея в исполнении Ершова. Но я не представляю себе иного Берендея, нежели лемешевского. Причина этого, мне думается, кроется не только в красоте голоса, кантилены, в искренности. Неотразимо воздействует на слушателя доброта, которая разлита в каждом звуке, в каждом слове Берендея, во всем его облике. Я бы сказала, что эта черта отличает все персонажи Лемешева, порой весьма разные по характерам, по судьбам. Его герой может быть озорным, как Альмавива, мятущимся, как Вертер, даже «разбойником» как Фра-Дьяволо, но всегда он чист душою, человечен, искренен и добр. Доброта таланта Лемешева, очевидно, и составляет суть искусства певца, то его обаяние, которое и по сию пору сохраняет ему всенародную любовь. Перефразируя Пушкина, можно сказать, что миллионы слушателей с таким энтузиазмом всегда встречают Лемешева потому, что в течение полувека чувства добрые он лирой пробуждал.

Насколько близок душе артиста образ владыки Берендеева царства, видно из того, что в 1976 году Лемешев выступил в этой роли в драматической постановке на концертной эстраде. «Я почувствовал необыкновенное волнение от соприкосновения с поэтическими образами Островского. Ныне в мудром старике Берендее я как бы переживаю свое прошлое и новую творческую молодость», — сказал Сергей Яковлевич в интервью перед спектаклем. Какую же неистребимую жажду творчества надо испытывать, какую надо иметь выдержку, чтобы впервые провести драматическую роль, да еще без суфлера, и провести ее тонко, вписавшись в целостную концепцию постановки! А что касается молодости, то хотелось сказать: «Сергей Яковлевич! Вы молоды не только для многих ваших ровесников, но и для молодежи, встречающей вас бешеными овациями на каждом концерте».
Возвращаясь к анализу вокального искусства Лемешева, я хочу обратить внимание читателя на его исключительную академичность. При всем богатстве «раскраски» слова, фразы, певец никогда не отходит от указаний композитора. Все «точки», все «вилочки», все паузы соблюдаются Сергеем Яковлевичем с предельной точностью. Если на высокой ноте указано forte, будет forte, если по традиции требуется фальцет, будет фальцет. И какой! Я в десятый раз переслушиваю запись романса Дубровского и не перестаю удивляться, с каким мастерством певец берет фальцетом заключительное си второй октавы. Мало того, что оно звучит очень красиво, мужественно. Но Сергей Яковлевич его еще дважды филирует: сначала от piano к forte и затем снова сводит на piano. А это, можно сказать, «высший пилотаж» вокального мастерства. И к тому же звучит вся фраза необычайно выразительно. Я от души советовала бы нашим молодым певцам, даже увенчанным уже почетными званиями, слушать записи Лемешева и учиться у него и культуре пения, и культуре фразировки. Это лучшая школа, которую не всегда даст и консерватория. Дело в том, что далеко не все педагоги могут сами показать, как надо спеть ту или иную фразу (что, например, замечательно делала Е. Катульская). И как ни протестуют иной раз против «показа», все же это весьма активное средство воздействия на молодого певца, если он музыкален и способен не копировать, а претворять по-своему то, что слышит. И я почему-то не сомневаюсь, что сам Сергей Яковлевич отшлифовал во многом свое мастерство, слушая записи великих теноров мира. О последнем свидетельствует тот факт, что в своей книге он интересно и точно анализирует детали исполнения Джильи. Всего этого я хочу пожелать и молодежи.
Отметить нужно и то, как Лемешев по-разному поет русский и западноевропейский репертуар. В русской музыке у него и русская певучесть, полная свобода красочной палитры, в которой преобладают светлые тона, иногда чуть «открытые» звуки, подчеркивающие национальный колорит произведения. В иностранном репертуаре у Лемешева уже несколько иная манера. Звук более собранный, прикрытый, кантилена тоже иная, словно «смычок». Послушайте хотя бы его запись романса Неморино («Любовный напиток» Доницетти), и вы согласитесь, что певец наделен изумительно верным чувством формы и стиля.

В 30-е годы репертуар Большого театра был очень велик. Ведущие партии поручались, как правило, певцам первого положения (это не значит, что не вводилась молодежь: к примеру, тот же Лемешев начиная с дебюта пел только первые партии). Большая занятость в театре многим певцам не давала возможность вести систематическую концертную работу. Но Сергей Яковлевич всегда находил время для выступлений на эстраде. Он часто пел в концертах советскую музыку, великолепно исполняя песни наших композиторов. Например, обе песни Лёньки («В бурю» Т. Хренникова) никто не пел и до сих пор не поет так, как Лемешев. Их удальство никогда не становилось у него развязностью, не было раздутых фермат, а такое приходится иной раз слышать. И образ был живой и бесконечно привлекательный (как этого хотел композитор).
Но венцом концертной деятельности Лемешева в конце 30-х годов стал, конечно, цикл из всех романсов Чайковского, исполненный в течение пяти вечеров. Насколько мне помнится, еще никто не повторил подобного опыта. И в самом деле, такая работа требовала не только много времени, но и огромных моральных сил, раздумий и просто выдержки, а также умения приспособить для себя произведения, написанные, например, для баса или меццо-сопрано. Но Сергей
Яковлевич все преодолел. И многие романсы, сколько бы я потом ни слыхала их в другом исполнении, вспоминаются мне только в звучании лемешевского голоса. В самом деле, кто еще так поет детские песни Чайковского, особенно «Лизочка»? Это же просто шедевр! А «Страшная минута», «Средь шумного бала», «То было раннею весной»? Да и многое другое!
Я сама очень люблю петь романс Рахманинова «Здесь хорошо» и долго не представляла его в звучании мужского голоса. Но Лемешев меня изумил. Певец нашел в этом романсе особую прозрачность тембра, которая создает настроение возвышенной мечтательности в тиши окружающей природы. Кстати, в этом романсе привлекает внимание и ритмическая точность рисунка — редко кто так, как Лемешев, безукоризненно выпевает ровные восьмые на фоне триолей в аккомпанементе. И после такой тончайшей звукописи Сергей Яковлевич способен сразу перейти к взволнованным, драматически насыщенным романсам «Как мне больно» или «Отрывок из Мюссе».

И уж совершенно нет для меня равных Лемешеву в русских песнях. Конечно, их гениально пел Шаляпин, замечательно исполняли Нежданова, Катульская, Обухова, Максакова. Но Лемешев, утверждая русскую песню как самостоятельный концертный жанр, часто посвящал ей целые программы. На это до него никто из певцов академического плана не решался. Если в бурлацких песнях у Шаляпина слышится безбрежность его родных волжских просторов и размах русского характера, то пение Лемешева раскрывает задушевную прелесть и поэзию народного творчества. И здесь прежде всего вспоминается его исполнение песни «Ах ты, душечка», так чудесно запечатленное в фильме «Музыкальная история». Вот уж образец подлинно национальной кантилены, такой же необъятной по широте, по чувствам, как создавшая ее душа народа. И не заслушаться ею, не проникнуться ее красотой невозможно! А сколько таких песен в репертуаре Сергея Яковлевича! И протяжные, широкие, раздольные «Родина» и «Коробейники», и отчаянно залихватская, проникнутая горькой удалью «Песня бобыля», и лукавая, искрящаяся неподдельным юмором «У ворот, ворот». «Здесь вся моя душа», — может сказать Лемешев словами своего любимого Вертера. И действительно, певец относился к песне как к величайшему художественному явлению. Ни одного неоправданного, нарочитого, рассчитанного на эффект штриха, лишней ферматы, подделки под «народный стиль». В наше время именно Лемешев одним из первых возвел народную песню в ранг высокой эстетической ценности. И за это ему великое спасибо!

Так же любовно он относился и к советской песне. Все, кто пережил Великую Отечественную войну, помнят победоносное звучание «России» А. Новикова в исполнении Лемешева. С этой песней связан случай и из моей практики. В 1951 году я пела сольный концерт в огромном помещении лондонского «Фестивал-холла», и когда запас нот, взятых для «бисов», был исчерпан, я исполнила «Россию». Каково же было мое удивление, когда вся трехтысячная аудитория встала как один и аплодировала, скандируя. «Может быть, эта песня в лемешевской интерпретации уже долетела и до Британских островов?» — подумалось мне.
В профессиональных и личных качествах Сергея Яковлевича как товарища и партнера я убедилась тоже на своем опыте. Вскоре после войны, в 1946 году силами солистов и коллективов Радиокомитета была поставлена в концертном исполнении опера Делиба «Лакме», в которой я пела заглавную партию. Оперу мы тщательно отрепетировали под руководством замечательного дирижера А. И. Орлова, и она шла уже не раз. Но для фондовой записи было решено на партию Джеральда пригласить Лемешева. Встретились мы прямо в студии звукозаписи, без предварительных спевок и репетиций. Каждый развернул свой клавир, мы один раз пропели дуэты и ансамбли и сразу же, как говорится «сходу», записали всю оперу. И вот тут я была потрясена тем, как просто и органично Сергей Яковлевич вошел в наш ансамбль. Никаких «премьерских» капризов или требований. Наоборот. Он настолько был внимателен к партнерам, так охотно шел навстречу их намерениям в интерпретации, что это всех ободрило. Его теплая поддержка, поразительное чувство «локтя», умение, когда надо, стушеваться, выделить партнера или умерить силу голоса, чтобы найти равноценное звучание в дуэтах, вселили в меня какую-то чудодейственную силу. Никогда я не пела с таким наслаждением, с такой искренностью, самоотдачей, как в ансамбле с Лемешевым. Его пение излучало такое обаяние, что я чувствовала себя по-настоящему влюбленной в Джеральда. Это было таким сильным творческим переживанием, что я запомнила каждую деталь процесса записи. И даже сейчас, спустя сорок лет, когда я слушаю эту пластинку, я снова волнуюсь, снова ощущаю нежность Лакме к своему возлюбленному.

Нужно добавить, что партия Джеральда требует большой затраты звука, а в верхних нотах — порой драматической силы. Еще Собинов советовал тенорам не петь партию Джеральда длительное время. А Сергей Яковлевич держал ее в своем репертуаре свыше двадцати лет!
Мы записали с Лемешевым в 1948 году и оперу Бизе «Искатели жемчуга». Я часто слышала дуэт Надира и Лейлы в записи Собинова и Неждановой. Но никогда не помышляла, что мне самой придется это исполнять, да еще с Лемешевым! И опять неповторимое наслаждение и чувство глубокой благодарности. Ни один из солистов Радиокомитета не ощутил, что с нами поет «сам» знаменитый Лемешев. Так он был прост, приветлив и весел в короткие минуты отдыха и так внимателен в работе. Если кто-нибудь возьмет на себя труд послушать в этой записи наш дуэт, тот поймет, какого тонкого и чуткого партнера я обрела в лице Сергея Яковлевича.
Записи с Лемешевым — один из счастливейших моментов моей, певческой жизни. И я хочу выразить свою огромную благодарность Сергею Яковлевичу словами Лакме: «Ты дал мне лучшие мгновенья, какие в жизни есть земной!» Да, именно так!
И сейчас надо сказать прямо, что не только в истории Большого театра СССР, но и в его современности есть великие артисты, именами которых всегда будет гордиться первая сцена нашей страны.

 
 
Наверх

Скачать ноты

Г. Вишневская
ПЕВЕЦ ЛЮБВИ, ПЕВЕЦ ПЕЧАЛИ

 

 

На протяжении десятков лет Сергей Яковлевич Лемешев был кумиром публики. Ленский, Ромео, Альфред, Герцог, Фра-Дьяволо, Альмавива. В этих ролях он был неподражаем, и в России не было и долго еще не будет артиста, равного ему по неповторимому очарованию голоса, неотразимому сценическому обаянию, высочайшему классу мастерства. В нем все было артистично: движения и пластика тела, одухотворенное лицо, обезоруживающая улыбка. Даже его необыкновенно искренняя эмоциональность, его чувства, пел ли он о любви или ненависти, были артистичными. Всегда элегантен, с прекрасными манерами, он великолепно чувствовал костюм любой эпохи. До конца своей карьеры на сцене он был юношей, возлюбленным, еще пел Ленского в Большом театре, сводя с ума своих почитательниц. Он вызывал в женщинах не страсть, а нежность — самое исконное и непреходящее женское чувство.
Сергей Лемешев! Певец любви, певец печали.
Никогда у меня не было партнера с таким ярко выраженным мужским обаянием романтического героя. Одним не хватало таланта, другим — мастерства, третьим — внешности, и я чувствовала, что на сцене они меня побаиваются, стесняются, что отношения наши — не на равных. Почти у всех проскальзывало этакое: «Не позволите ли вы мне обнять вас за талию, ваше величество?» Лемешев в своих владениях сам был «его величеством» и щедро, по-королевски дарил публике и страсть, и ревность, и нежность. Мы понимали друг друга без слов, с одного лишь взгляда. Так было в «Евгении Онегине», так было и в «Травиате».
Может быть, я бы никогда и не спела партию Виолетты, если бы однажды Сергей Яковлевич не попросил меня записать с ним на пластинку сцены и дуэты из «Травиаты» и из «Вертера», на что я с радостью согласилась. Партия Виолетты как-то удивительно легко и естественно легла на мой голос, и я буквально купалась в звуках, получая удовольствие просто от самого процесса пения. Попробовала спеть арию первого акта — так, для себя, — и тоже получилось. Но петь на сцене Виолетту я не собиралась, главным образом из-за того, что не видела для себя партнера. Сергей Яковлевич ушел на пенсию, лишь иногда выступал в театре в партии Ленского, и я не загорелась желанием спеть спектакль. Поэтому, сделав запись, отложила почти готовую партию в сторону. Через некоторое время Сергей Яковлевич встретил меня в театре.
— Галя, вы слушали нашу пластинку?
— Нет, ее же еще нет в продаже.
— А мне мои поклонницы уже достали. Я недавно поехал в провинцию на концерт, ну и они, конечно, за мною. А после концерта пришли ко мне в гостиницу, принесли с собой проигрыватель и нашу с вами пластинку. Какая замечательная получилась запись! Весь вечер много раз мы ее слушали, и я разволновался ужасно — вспоминал всю мою жизнь, молодость, любимые спектакли и плакал. И поклонницы мои плакали. А я смотрел на них и думал: Боже мой, как летит время! Вот эту я знаю уже 30 лет, а эту — 20, и какие они уже все старые, и какой же я-то старый.
— Да перестаньте, Сергей Яковлевич. Вы выглядите моложе любого нашего молодого тенора. Посмотрите на их сутулые спины и унылые физиономии — и ходят-то как старики, ноги волочат. Все вас обожают, и я в том числе.
— А если так, исполните мою просьбу.
— Любую — все, что пожелаете.
— Спойте со мной «Травиату».
— Но ведь я никогда ее в театре не пела!
— Так теперь и споете. Партию вы уже знаете. И потом — вы только что мне обещали исполнить любую просьбу. Спойте, Галя, это же роль для вас.
— Да, но над арией надо поработать, а времени уже нет, сезон кончается, может быть, в следующем году.
— Споете и арию — техника у вас хорошая, поработаете, и у вас в репертуаре будет великолепная роль. Я ведь несколько лет уже не пою Альфреда. Но вот общение с вами дало мне такие новые, неожиданные эмоциональные ощущения роли, что мне ужасно захотелось еще хоть раз выйти на сцену в этом спектакле. Но именно только с вами. До конца сезона еще три месяца — успеем порепетировать и перед отпуском споем. Не забывайте, что мне уже 63 года, и если вы откажетесь, то никогда больше я в «Травиате» петь не буду. Соглашайтесь. Поклонники наши от радости с ума сойдут. Дирекция выпустит отдельную афишу — нашумим с вами на всю Москву. Ну, идет?
Так он меня уговорил.
Виолетта явилась для меня самой легко и быстро рожденной ролью — у нас было всего лишь две сценические репетиции и одна оркестровая. Проработав в Большом театре уже 12 лет, я впервые поняла, что такое настоящий партнер.
.Шум был действительно на всю Москву.
После спектакля, когда отгремели аплодисменты, Сергей Яковлевич крепко обнял меня.
— Я так счастлив сегодня, Галя, и так страдаю, что мы не встретились на сцене двадцать лет назад. Сколько бы мы с вами тогда попели!.
И мне бесконечно жаль.
Мы спели «Травиату» с Сергеем Яковлевичем еще несколько раз, и воспоминания об этом замечательном артисте всегда будут волновать меня, наполнять счастьем мою душу.

 
 
Наверх

 

Нотный сборник

Т. Синявская
МАГИЯ ИМЕНИ

 

 

Наверное, я буду не оригинальной, если скажу, что сочетание «Сергей Лемешев» звучит магически для подавляющего большинства людей, а для певцов в особенности.
Судьба подарила мне несколько лет общения с легендарным певцом. Признаюсь, в первый раз я услышала дивный голос Лемешева по радио и уже тогда оказалась в плену его неповторимого тенора.
Но это было в детстве. И вот случилось так, что я стала оперной певицей, солисткой Большого театра, а Сергей Яковлевич к этому времени на сцене театра уже не пел, однако продолжал активную концертную деятельность.
Приближался его юбилей — 70-летие. И в этот день Сергей Яковлевич совершил один из своих певческих подвигов — он пел в спектакле «Евгений Онегин» свою самую любимую партию — Ленского. До сих пор я благодарна Сергею Яковлевичу за то, что в этот поистине исторический спектакль он пригласил меня, начинающую певицу, исполнять партию его любимой — Ольги. Волнение в театре было страшное! Как же — сам Лемешев! И вот его появление — первая фраза: «Мадам, я на себя взял смелость.» Дальше все утонуло в аплодисментах — зал стоя приветствовал кумира в течение 10 минут. Чудо свершилось: на сцене был юный поэт, робкий, нежный, влюбленный! Какие 70 лет! Всё тот же свежий, неповторимый голос! А как он волновался перед своей знаменитой арией: «Я люблю вас, Ольга», опасаясь, что прозвучит не так, как когда-то. Но чудо на то и чудо — все было свежо, молодо, искренне. И как мы все его любили: и дирижер Б. Э. Хайкин, и Татьяна — Г.П. Вишневская, и Онегин — Ю. А. Мазурок, а про меня, Ольгу, не надо и говорить: слава Богу, что была в моей творческой жизни эта встреча на сцене любимого и родного Большого театра!
А вот у Муслима Магомаева встреча с Сергеем Яковлевичем была другой, О ней он написал в своей книге «Любовь моя — мелодия». Привожу из нее отрывок, посвященный Лемешеву.

 
 
Наверх

Ноты в pdf для фортепиано

М. Магомаев

 

 

Из-за своей невнимательности я нередко попадал и попадаю впросак. На меня порой обижаются: я могу не узнать человека, поздороваться механически, потому что в это время у меня в голове что-то свое. То есть я пребываю в отстраненном состоянии. Конечно, это плохая черта, но я такой.
В связи с этим вспоминается одна история. Банкет по случаю второго приезда театра «Ла Скала» в Москву (это было в 1974 году). На него пригласили и нас с Володей Алпатовым. Стоим со своими тарелочками в сторонке, разговариваем, обмениваемся репликами со знакомыми. Подходит к нам пожилой мужчина, седой, небольшого роста. И начинает говорить мне такие комплименты. Я вежливо улыбаюсь, благодарю.
Он откланялся и ушел. А Володя спросил укоризненно:
— Что же ты не сказал и ему комплимента в ответ? Тебе что, Лемешев не нравится?
— Как — Лемешев?! Не может быть! Я же его запомнил молодым по фильму «Музыкальная история» и считаю до сих пор лучшим русским тенором.
— Лемешев. Самый что ни на есть Сергей Яковлевич.
Я бочком-бочком стал протискиваться сквозь нарядную толпу. Нашел Лемешева и, смущаясь, начал:
— Сергей Яковлевич, извините, я так растерялся, когда вы подошли к нам. Такой великий артист!. — Тут уж я выдал ему все комплименты, которых он заслуживал.
С тех пор у нас установились теплые отношения. Иногда мы с Тамарой с ним встречались, чаще перезванивались. И не могли не почувствовать теплоту и доброту этого милого, тонкого, благожелательного человека.
Тамара Синявская — Ольга в свое время пела с Лемешевым — Ленским в его прощальном «Евгении Онегине». Старалась петь тихо, чутко-чутко. Потом Лемешев, все понимая, благодарил ее:
— Вы меня, Тамарочка, не заглушали. Спасибо.
Когда мыс Тамарой поженились, но жить нам было еще негде, мы звонили Сергею Яковлевичу из гостиницы «Россия». Однажды, закончив разговор, я передал трубку Тамаре. Лемешев спросил удивленно:
— А почему это вы, друзья, звоните из одного места?
Тамара объяснила. Лемешев искренне порадовался за нас, поздравил.

 
 
Наверх

 

3. Долуханова
РОДНОЙ, БЛИЗКИЙ, НЕОБХОДИМЫЙ

 

 

Слушать голос, видеть, просто произносить имя Сергея Лемешева— для меня всегда большая радость. Я не пишу: «была», потому что искусство Лемешева, обаяние его личности ничуть не померкли с годами. Помню, как в начале 1930-х, будучи студенткой музыкального техникума, я всеми правдами и неправдами пробиралась на спектакли Большого театра с участием Лемешева. Он не был тогда столь знаменитым, официально признанным, но Москва уже полнилась слухами о новом чудо-теноре.
И сегодня я слышу самые восторженные отзывы о Лемешеве от начинающих вокалистов. Некоторые даже пытаются подражать ему. Молодые, они еще не понимают, что Лемешев — не только голос волшебной красоты. Это ярчайшая личность. В нем с удивительной полнотой и выразительностью проявились лучшие национальные черты. Талант Лемешева сформирован самой природой России, ее историей, бесконечными поколениями ее людей, несметным богатством ее народной и классической культуры. Народный по своей сути, Лемешев стал душой России, одним из ее культурных символов. Занять это исключительное место вряд ли кому-либо удастся.
А вот учиться у него можно и нужно. Он не случайно назвал свою биографическую книгу «Путь к искусству», а не более привычно — «Путь в искусстве». Вся жизнь Лемешева была неустанным движением к совершенству, идеалу, восхождением к новым высотам, а не почиванием на лаврах. Великий певец был артистом умным, требовательным к себе, необыкновенно добрым и, несмотря на всеобщее поклонение, бесконечно скромным человеком.
Лемешев, сам того не подозревая, помог мне в моем профессиональном выборе и становлении, наглядно продемонстрировав безграничные возможности камерного творчества. Многие, даже выдающиеся оперные певцы, каким, конечно же, в первую очередь был и Лемешев, «теряются» на концертных подмостках. Лемешев был равно велик и естествен как в трудных оперных партиях, так и в крошечной и, на первый взгляд, бесхитростной детской песенке. На филармонической эстраде он был самодержцем. Именно в камерном жанре наиболее полно раскрылись разнообразные таланты и качества Лемешева: бесконечное богатство красок его голоса, тончайший артистизм, творческая воля, безукоризненное мастерство и обаяние. Его русские народные песни — само совершенство. Даже самые «запетые» звучали у Лемешева свежо, проникновенно, обнаруживая такие глубины смысла, переживаний, о которых никто прежде и не догадывался. Казалось, голосу Лемешева подвластно все, что он безграничен, льется безо всяких усилий.
Часто вспоминаю появление Сергея Яковлевича в Радиокомитете, радостное оживление по этому поводу среди сотрудников, оркестрантов, певцов, которым предстояло записываться с Лемешевым. Моя пианистка Б. Козель много аккомпанировала Сергею Яковлевичу, записала с ним некоторые произведения Чайковского. Я же, к моему великому сожалению, никогда не встречалась с Лемешевым в работе. Мы были просто знакомы. Он весьма дружески относился ко мне, у меня сохранилась удивительная граммофонная пластинка. На одной ее стороне Сергей Лемешев поет «Весну» («Травка зеленеет.») Чайковского. На другой — я исполняю «Форель» Шуберта. Не знаю, почему Апрелевский завод грампластинок Мособлсовнархоза РСФСР объединил эти произведения и нас.
Конечно, это соседство случайное, но весьма приятное для меня. Потому что, подобно миллионам других людей, я считаю Лемешева своим родным, близким, необходимым.
Не всем знаменитым людям достается такой почет и глубочайшее уважение после ухода их из жизни, как создание музея на их малой родине. Отрадно отметить, что сейчас существует целый музейный комплекс на родине великого русского певца Сергея Яковлевича Лемешева. Наверно, так и должно было случиться! Музей всегда будет напоминать новым поколениям об этом уникальном художнике, певце, так как его творчество несомненно является эталоном классического пения!

 
 
Наверх

 

Ноты в pdf для фортепиано

П. Лисициан
НАША ЗОЛОТАЯ ПОРА

 

 

Сергей Яковлевич Лемешев работал в Большом театре в золотую пору расцвета нашего вокального искусства. Он был в плеяде тех, кто непосредственно принял эстафету из рук великих Л. Собинова и А. Неждановой, кто нес дальше славу русского советского оперного исполнительства. Он был современником и соратником В. Барсовой, А. Пирогова, М. Рейзена, М. Михайлова, И. Козловского, Н. Ханаева, Е. Катульской, М. Максаковой, П. Норцова и многих других замечательных певцов.
Мы с С. Я. Лемешевым пели много на сцене Большого театра. По характеру наших голосов мы очень подходили друг к другу. Руководство, назначая спектакль, это учитывало, потому и пел я чаще всего с Ленским—Лемешевым. Мы как партнеры хорошо чувствовали друг друга; многие сцены нам особенно удавались, проходили на большом эмоциональном подъеме, например сцена ссоры в доме Лариных. Сергей Яковлевич был несравненным Ленским — поэтичным, соединявшим романтическую свежесть чувств с глубоким романтизмом переживаний; голос его в этой партии звучал бесподобно. Думаю, что после него у нас пока еще не было такого Ленского. Позднее, в 50-е годы, я выступил с Лемешевым на премьере оперы «Травиата». Он пел Альфреда, я — Жермона. Спектакль был поставлен А. Мелик-Пашаевым и Б. Покровским. Вспоминаю, как Лемешев органично вошел в этот спектакль. Пел он Альфреда на разных сценах еще до прихода в Большой театр. Созданный им образ был выразителен и вокально и сценически — пылкий, страстный, нежный. Пел он красиво, мягко, трогательно, особенно в последнем акте. Ленский и Альфред были коронными партиями Сергея Яковлевича, и пел он их на протяжении всей своей жизни.
Публика просто боготворила Лемешева, что бы он ни пел в спектаклях «Риголетто», «Демон», «Севильский цирюльник», «Дубровский» и других. Каждый его выход на сцену и уход вызывал бурю аплодисментов. Мы пели вместе с Сергеем Яковлевичем и в «Садко». Он был Индийским гостем, я — Веденецким. Пели и в других спектаклях. Вместе записали и грампластинку — оперу «Богема», где он исполнял партию Рудольфа, я — Марселя. С большим удовольствием слушал я Лемешева и в опере «Снегурочка», в партии Берендея. Это был чистый и мудрый, полный светлой поэтической силы сказочный царь! Кстати, эта роль была его дебютом на профессиональной сцене в городе Свердловске, став на долгие годы украшением репертуара певца. А как запали в душу его Левко, герцог Мантуанский, граф Альмавива, Ромео! Сергей Яковлевич был поистине замечателен как певец и как актер. Покорял особым, неповторимым «лемешевским» тембром, сердечностью и задушевностью. И владел он своим голосом мастерски. Уверенно распоряжался всей палитрой красок, владел фальцетом, головным резонатором, незаметно переходя от грудных звучаний к головным. У него была четкая, яркая дикция. Вокальный рисунок у Лемешева всегда был на редкость отшлифован. И обладал он отменным вкусом, художественным тактом, отлично чувствовал стиль исполняемого произведения. Пение Лемешева было начисто лишено какой-либо аффектации, внешних эффектов. Все в нем было просто, естественно, но за этой кажущейся простотой скрывалась огромная работа. Он необычайно ответственно относился ко всему, что делал. Не было случая, чтобы певец вышел на сцену без серьезной творческой подготовки. А готовился он к каждому спектаклю, и каждый выход на сцену был для него сопряжен с творческим волнением.
С юных лет Сергей Яковлевич получил хорошую профессиональную подготовку. Консерваторию он кончал у очень эрудированного педагога и отличного музыканта, профессора Н. Г. Райского. Назарий Григорьевич воспитал не просто хороших певцов, а отменных вокалистов-интерпретаторов. Воспитывал их на основе широкого репертуара, включавшего произведения самых разных эпох и стилей. Помогало и то, что, помимо консерваторской библиотеки, в его распоряжении имелась богатая личная библиотека, нотами из которой он щедро делился с учениками. Н. Г. Райский стремился привить будущим артистам солидную культуру, вкус, развивал в них чувство стиля, кругозор. Много дали Лемешеву как вокалисту также и занятия с отличным педагогом вокала Н. Г. Кардян, о которой он всегда вспоминал с большой благодарностью. Лемешеву посчастливилось работать и в оперной студии Станиславского. Под руководством великого режиссера он как раз и готовил партию Ленского. Там был заложен надежный фундамент будущего актерского мастерства Лемешева. Заветы Константина Сергеевича он помнил всегда. Это сказывалось не только на тонкой проработке его ролей, в их психологической выразительности, но и в том, что, находясь на сцене, он всегда был «наполнен» эмоционально, всегда жил в образе и никогда не отключался — не только когда пел и действовал сам, но и когда слушал партнеров.
Сценический облик Сергея Яковлевича всегда был гармоничен, естествен, полон чарующего обаяния. Он оттачивал не только музыкальный текст, но и все свое сценическое поведение, продумывал любой жест, всю линию развития образа. Был превосходным партнером, всегда чувствовал ансамбль. У меня после совместного с ним выступления всегда оставалось чувство творческого удовлетворения. Сергея Яковлевич был хорошим товарищем: в совместных выступлениях всегда стремился поддержать певца, особенно если с ним пел младший коллега. Иногда давал указания или высказывал пожелания по ходу работы над спектаклем. Он обладал высокой работоспособностью и стремился всегда быть в творческой форме. Почти никогда не отменялись объявленные спектакли с его участием. Пел, подчас превозмогая болезненное состояние, не желая подводить товарищей, которые срочно должны будут его заменять. Отзывчивость, скромность, ответственность во всем — это всего лишь несколько черт, которые характеризовали Сергея Яковлевича. Успех он имел колоссальный, всенародный! После спектаклей нас, артистов, развозили домой на автомашинах. Автомобиль, на котором должен был ехать Лемешев, толпа поклонников и особенно поклонниц окружала столь плотным кольцом, что сесть в него было почти невозможно. В прежние времена было проще: артистов развозили в фаэтонах или пролетках, но нередко поклонники, распрягая лошадей, впрягались вместо них и везли артиста домой. Как это было, скажем, со знаменитым тенором С. Юдиным.
Я слушал Лемешева и в камерных концертах. Это был крупный камерный исполнитель, превосходно интерпретировавший особенно русскую классику. Прежде всего, самого любимого русского композитора П. И. Чайковского. Он за сезон 1938/39 года спел все его романсы в пяти концертах. Кроме огромного количества спетых концертов из русской и зарубежной классики Лемешев выразительно и с большой любовью пел романсы и песни советских композиторов — Хренникова, Свиридова, Шостаковича, Богословского, Блантера и других. Был всегда стилистически точен и, конечно, бесподобен не только как исполнитель русских народных песен, но и песен других народов.
В годы Великой Отечественной войны Лемешев остался в Москве — выступал на сцене филиала Большого театра, где давались спектакли и концерты в основном для фронтовиков и защитников Москвы. Как и все советские артисты, он пел в составе фронтовых бригад. Эту работу он продолжал и после войны, разъезжая по всей стране, выступая перед слушателями за рубежом. Он оказывался обычно главным исполнителем в бригаде, которая иногда давала до 30—40 концертов в месяц.
Много лет соприкасаясь с Сергеем Яковлевичем в творческой жизни на сцене, я не могу не сказать и о его личной жизни. В памятный для меня период, начиная с 1950 года, встречаясь с Сергеем Яковлевичем в театре, я радовался, что он наконец обрел свое счастье, встретив Верочку Кудрявцеву, прекрасную певицу, чуткого человека. Он прожил с ней безмятежно и творчески интересно до конца своих дней. Пишу об этом еще потому, что знаю Верочку очень давно. Вспоминаю нашу совместную учебу в Ленинградской консерватории им. Римского-Корсакова. Она была отличницей нашего вокального факультета и на пятом курсе получала Сталинскую стипендию. Уже с третьего курса она пела в Оперной студии. Спела там много спектаклей и даже с мастерами Большого театра П. Норцовым, Н. Печковским. Я с ней пел в камерном классе профессора Тонского дуэты, трио, квартеты и т. д. И вот в 1951 году я снова встретился с Верочкой уже на сцене филиала Большого театра в опере Чайковского «Иоланта». Я пел Роберта, а она — чудная, трепетная Иоланта, показала, по словам дирижера К. П. Кондрашина, высшую музыкальность! Успех был огромный, мы много раз кланялись, выходили на аплодисменты, и я от души радовался за Верочку. Пела она по просьбе театра еще раз Иоланту, и опять я был Робертом. С успехом исполняла она в филиале и партию Чио-Чио-сан в опере Пуччини «Мадам Баттерфляй». С переводом в Москву она пела в Музыкальном театре им. К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Они с Лемешевым много гастролировали по всей стране. Прошло много лет. Ныне Верочка уже профессор Московской консерватории, подготовившая много отличных певиц, ставших заслуженными, народными, лауреатами премий. Одну из них я знаю, это Б. Бенструб. Она поет уже давно в Дании, в своем театре, даже вагнеровский репертуар. Красивое меццо-сопрано. Сейчас мы с Верочкой дружим больше по телефону. Знаю, что она до сих пор очень озабочена, что надо сделать еще в дорогую память любимого супруга. А сделано ею ведь уже так много! Пожелаю ей здоровья и удачи во всех святых делах!

 
 
Наверх

Ноты для фортепиано

Л. Шилова
ГЛОТОК СВЕЖЕГО ВОЗДУХА

 

 

Первые воспоминания о Сергее Яковлевиче Лемешеве относятся к моему детству. Уже тогда из черной тарелки динамика я впервые услышала голос певца. Его непохожий ни на кого тембр заворожил меня своей теплотой и удивительной выразительностью. Я представила его таким, каким впервые увидела в концерте в летнем зале сада Эрмитаж. В 1938 году Сергей Яковлевич пел много, но в памяти, как сейчас помню, его «Скажите, девушки», «Тарантелла», «Мое солнышко». Тот концерт был первым в череде его концертов, которые мне посчастливилось услышать на протяжении всей жизни.
Я не относила себя к тем поклонницам, которые ждали его у выхода после концерта или спектакля. Но за всю мою жизнь я не пропустила ни одного его выступления. Я шла на встречу с ним как на праздник. И теперь, оглядываясь назад, я могу твердо сказать: самые яркие, дорогие воспоминания жизни я связываю с впечатлениями от концертов и спектаклей с участием Сергея Яковлевича. Может быть, поэтому я дерзнула на смелое решение. А было это еще в 1939 году, когда мне исполнилось семнадцать. Мы с моей подружкой, обманув родителей, уехали в Старое Князеве на родину Сергея Яковлевича.
В то время дорога в Тверь была не близкой. Надо было добраться сначала на паровозе, потом на автобусе до Медного и только оттуда на попутке до лемешевской деревни. Приехали мы уже за полночь. Попросились в ближайший дом переночевать. Уже утром у жителей мы узнали, что Сергея Яковлевича в деревне еще нет, но он скоро должен приехать. Когда же приблизился срок его приезда, мы увидели что-то необыкновенное. Все дома стали украшаться ветками елок и цветами. Перед въездом в деревню были установлены два столба с перекладиной, имитирующие как бы въездные ворота. Они были украшены гирляндами из цветов и лапника. На перекладине был прикреплен транспарант с надписью; «Приветствуем тебя, наш знаменитый земляк».
В день приезда Сергея Яковлевича все жители деревни надели на себя самые красивые наряды. Женщины достали из сундуков старинные сарафаны своих бабушек, а мужское население в этот день облачилось в красочные косоворотки.
Во второй половине дня легковая машина с Лемешевым въехала в деревню, а за ней ехал грузовик с подарками для односельчан. Сергей Яковлевич, выйдя из машины, низко поклонился землякам, и, как по команде, все это людское море запело, закружилось в хороводах. Прямо у дома, где жил певец, были организованы длинные столы, накрытые белыми скатертями. На длинных лавках рассаживались все, кто пришел встретить Сергея Яковлевича. До глубокой ночи земляки чествовали своего славного сына. Немного времени спустя я со своей подружкой в ожидании машины с хлебом (тогда его туда привозили один раз в неделю) увидели ехавшего на велосипеде Сергея Яковлевича. Он, заприметив нас, сразу догадался, что мы не деревенские, и стал убеждать, чтобы уезжали домой, так как здесь очень голодно. А мы все же остались и пробыли в деревне два месяца. Нам посчастливилось видеть Сергея Яковлевича на рыбалке, на пляже, в кругу земляков. Он был очень доступный в общении со всеми. Может быть, поэтому и вся округа с такой любовью и гордостью говорила о нем. Вернувшись домой, я долго не могла забыть поездку в Старое Князево. Лемешев вошел в мою жизнь как глоток чистого воздуха, и уже позже своих детей Сашу и Наташу я приучила к театру, музыке, искусству.
А когда Саша стал художником, я настояла, чтобы он написал портрет Сергея Яковлевича. Это было в 1976 году, за год до его смерти.
Сейчас этот знаменитый шиловский портрет украшает одну из комнат его квартиры.

 
 
Наверх

Ноты в pdf для фортепиано

Е. Светланов
НАРОДНЫЙ АРТИСТ

 

 

Сергей Яковлевич Лемешев не дожил до своего семидесятипятилетия буквально несколько дней. Те, кто присутствовал на премьере оперы Щедрина «Мертвые души» в Большом театре, видели Лемешева среди публики. Это было вполне естественно, ибо Сергей Яковлевич не мог пропустить ни одного явления в нашей музыке. Он внес свою огромную лепту в отечественное искусство. Недаром в некрологе, подписанном руководителями нашего государства, в первую очередь подчеркнуто, что это был выдающийся деятель советского искусства. Следовательно, мы говорим о нем как о выдающемся деятеле, ибо деятельность его выходила за рамки только оперного певца. Он прожил большую, насыщенную творческую жизнь и до последних дней вносил в наше искусство большую лепту. Он делал прекрасные радиопередачи. Он выступал по телевидению, он заседал в жюри, он прослушивал молодых певцов. Всегда все были приняты им. Ни один человек не ушел от него без совета, без помощи. Это было сердце, открытое для всех. Голос его, чистый, лучезарный, удивительный, проникающий до глубины души, волнует какой-то единственной, непостижимой радостью и грустью.
Там, где появлялся Лемешев, всегда появлялось большое искусство. Он нес с собой неистощимый заряд, «заряд положительных эмоций». Искусство Лемешева, с моей точки зрения, искусство солнечное, искусство светлое, искусство жизнеутверждающее, искусство, зовущее к жизни, делающее человека чище, вызывающее в его душе самые лучшие отзвуки струн сердца. Есть люди, над которыми физическая смерть бессильна, они навсегда остаются с нами. Его голос, запечатленный на магнитной ленте, в грамзаписи звучит и будет звучать неизменно, доставляя великую радость людям. Но кроме этого есть и народная память сердца. И в этой памяти для него всегда будет свое место.
«Музыкальная история». Этот фильм и по сей день заставляет волноваться и трепетать самые сокровенные струны души. Потому что в этом фильме впервые я услышал и узнал, что есть такое чудо, замечательное чудо: Сергей Яковлевич Лемешев. Тогда, молодой певец, он сыграл в фильме роль, которая, может быть, в какой-то степени была и автобиографична для него. А уж как он пел — об этом судить могут миллионы тех, кто помнит этот фильм.
Вся моя жизнь была связана с Большим театром. Родители мои работали в театре, и в доме «царил» Большой театр. Мы, дети артистов ГАБТа, обожали играть в «Большой театр». Для этой цели, при помощи мастерских театра, которые «стенка в стенку» примыкали к нашему дому, мы смастерили макет сцены, на которой «ставились» дорогие сердцу названия: «Иван Сусанин», «Руслан и Людмила» и многие, многие другие (ведь тогда репертуар Большого театра был не то что теперь!.). Так вот, представьте себе, я жил в одном доме с Сергеем Яковлевичем Лемешевым. Рассказывать о том, что вокруг нашего дома были круглосуточные «пикеты» поклонников (точнее сказать, поклонниц), не приходится — это известно всем, особенно людям моего поколения. Это говорило о выражении общей любви к певцу, к артисту. И каждое его появление на сцене было появлением нового образа, образа неповторимого, единственного в своем роде. Попав в Большой театр в качестве артиста миманса (в годы войны), я имел возможность слышать Лемешева и рядом с ним находиться на сцене. Я выбегал казачком и «сообщал» о приезде Ленского с Онегиным в первой картине. Сцена эта проходила всегда под аплодисменты и до сих пор поражает своей удивительно тонкой живописью, проникновением в музыку Чайковского.
Отдавший всю свою жизнь искусству, и прежде всего Большому театру, Лемешев создал на его сцене целую галерею уникальных образов. Перечислять их нет смысла — репертуар Лемешева был огромен. Актер он был удивительный. Мы знаем, что искусство перевоплощения есть высшая актерская задача, и поэтому, насколько актер владеет искусством перевоплощения, настолько мы ценим его. «Амплуа» Лемешева — это, конечно, амплуа лирического тенора в первую очередь. Но, между прочим, те, кто видел его в «Сорочинской ярмарке» Мусоргского, никогда не забудут потрясающий комический образ Поповича, который создал он в этой чудесной и, увы, забытой опере. А блистательный Фра-Дьяволо! Вот уж поистине энциклопедия актерского искусства на весьма скромном музыкальном материале. Певец был очень многогранен. Слушая, например, в. его исполнении фрагменты из «Пиковой дамы», я убеждаюсь в том, что он проник глубоко и в образ Германа, хотя это партия драматического тенора. Но кто и где сказал, что Германом должен быть только драматический тенор? Нет. Партия Германа изумительна тем, что в ней масса красок, амплитуда внутренних состояний неисчерпаема.
Говорить о том, как Сергей Яковлевич пел романсы, особенно русских композиторов, не приходится. Это было замечательно. Ему принадлежит поистине открытие, равное творческому подвигу: он первый исполнил все романсы Чайковского. Ну и, конечно, совершенно удивительное проникновение в русскую песню. В самую ее суть. У меня с детских лет, как только мои уши стали воспринимать музыку, и по сей день звучат русские песни голосом Лемешева. Это незабываемо. Это то, что остается в сердце до конца дней у каждого из нас. Это великое счастье, что Лемешев был нашим современником, что мы были его современниками, и мы должны гордиться, что он был нашим русским певцом. Когда говорят «народный артист», имеют в виду не только звание, полученное как высокую награду. В эти слова вкладывают больший смысл: артист, вышедший из народа, работающий для народа, живущий для народа, воспитанный народом и отдающий всего себя своему народу.

 
 
Наверх

 

Ноты в pdf для фортепиано

А. Григорьев
СОЛНЕЧНЫЙ НАШ ЧЕЛОВЕК

 

 

Лемешев Сергей Яковлевич — легендарное имя для каждого русского человека. Этот чарующий голос я впервые услышал еще в детстве, сначала по радио, а потом в фильме «Музыкальная история». Кто из нас, мальчишек 30 — 40-х годов, не мечтал стать Чапаевым, Антоном Кондидовым из фильма «Вратарь»? И так как я всегда стоял в воротах, играл в футбол, то ни о чем другом и не мыслил. Но голос Лемешева, незабываемого тембра и звучания, бчевидно, дал возможность не только мне, но и моей школьной учительнице пения каждый день внушать мне бросить это «некультурное» занятие — гонять целый день мяч и не пропускать уроки пения и занятия в школьном хоре, где я уже тогда был солистом. Вот так после фильма «Музыкальная история» и стал С. Я. Лемешев моим кумиром.
Но, увы, война смешала все мои планы и мечты. И только после победы над фашизмом у демобилизованного солдата возник вопрос: кем быть, чему учиться? И так как я был в армии шофером, мне казалось, что первую ступень я уже прошел, как и Петя Говорков, и теперь хорошо бы стать певцом. Но это сейчас, имея, как говорится, всего две ноты и спев в микрофон, можно стать популярным певцом. В наше время этой труднейшей профессией надо было долго овладевать. И вот после трудных и долгих лет занятий я, молодой украинец, был принят в труппу прославленного Большого театра, где поет сам С. Я. Лемешев.

 
 
Наверх