Е. Мейлих - Феликс Мендельсон

Ф. Мендельсон ноты



Литература, книги, ноты

 

ИТАЛИЯ

 

 

Корь свирепствует в Берлине. В доме Мендельсонов сразу трое больных: Феликс, Ребекка и Пауль. За ними ухаживают мать и Фанни. Как скучно опять лежать в постели, когда все было готово к тому, чтобы встретить весну в Италии, в «обетованной земле» искусства и музыки! Еще раз прочитана любимая книга — «Озорные годы» Жан-Поля, просмотрена партитура недавно законченной Реформа-ционной симфонии (соч. 107 *), посвященной 300-летию антикатолического и антифеодального движения реформации.

Иоганн Гете
Иоганн Вольфганг Гёте

Под руки попадает потрепанный томик стихотворений Гёте. Феликс долго носил его с собой в кармане. На стихотворения из этого сборника он написал два года назад увертюру «Морская тишь и счастливое плавание» (соч. 27). Для него тогда образ кормчего, ожидающего попутного ветра, слился с образом художника: велика радость, когда приходит вдохновляющий порыв и уносит ладью творца к заветной цели — к творчеству!
От одной мысли о Гёте становится тепло и хорошо на душе. Немногих людей Феликс любит и почитает так как веймарского патриарха. Память воскрешает картины его первой поездки к Гёте, совсем еще, кажется, недавней. Ясно, что до отъезда в Италию он должен побывать в Веймаре: ведь Гёте уже 80 лет, и кто знает, увидятся ли они еще когда-либо, если Феликс направится на юг, минуя резиденцию великого поэта. Мендельсон старается представить себе «отца и друга». Восемь лет тому назад ему можно было-дать не более 50 лет, хотя ему было уже за 70. Невысокий, исключительно подвижный, с нетронутыми сединой волосами, он казался воплощением вечной, ничем не сгибаемой жизненной. силы. Каков же он теперь и не забыл ли он своего юного друга и почитателя?

Вскоре Феликс смог лично убедиться в том, что великий Гёте относится к нему по-прежнему тепло и благожелательно. Прибыв в мае 1830 года в Веймар, Феликс застал поэта постаревшим, но не менее деятельным и энергичным, чем в былые годы. Обрадованный приездом молодого композитора, Гёте ради него стал приглашать к себе, как и прежде, многочисленное общество. Он соглашается говорить юноше «ты» только с одним условием: если тот погостит у него подольше. Феликс, конечно, остается.
Навсегда запомнились долгие беседы об искусстве. Они говорили о великом Шиллере, долгие годы жившем в Веймаре и связанным с Гёте многолетней дружбой; о нашумевшей драме «Эрнани» Виктора Гюго, постановка которой в Париже вылилась в настоящую битву между приверженцами классического и романтического театров; об элегиях поэта Ламартина, покоряющего читателей нежной грустью и музыкальностью стиха; о втором томе жизнеописания Гёте, взяться за который поэту все недосуг из-за множества побочных занятий. Живые, волнующие рассказы о самых трепещущих вопросах искусства пересыпались смешными анекдотами из закулисного быта Веймарского театра.
В свою очередь Гёте о многом расспрашивал Феликса: о путешествии в Лондон, о шотландских впечатлениях, о встречах с Вальтером Скоттом, о лекциях Гегеля по вопросам эстетики, и, конечно, о музыке — о музыке старинных и современных мастеров, о музыке Франции, Италии, Германии, Австрии, о Спонтини, Вебере.
Эти беседы проходили с музыкальными иллюстрациями. Вот как их описывает Феликс в письме к родным: «Гёте так радушен, так ласков, что я даже не знаю, чем я это заслужил, и как мне его благодарить. По утрам он заставляет меня часок играть ему на фортепиано пьесы великих композиторов в хронологическом порядке. При этом я обязан рассказать ему, что они еще написали, а он сидит в темном углу, словно Зевс-громовержец, и сверкает своими старческими очами. О Бетховене он ничего и знать не хотел. Но я сказал, что тут уж никак согласиться с ним не могу, и сыграл первую часть симфонии до минор. Она страшно взволновала его. Сперва он сказал: «Это совсем не трогает, только удивляет; что-то грандиозное»,— и все что-то ворчал, а спустя некоторое время заговорил: «Это огромно! Невероятно! Кажется, вот-вот рухнет дом; а что же будет, если все разом станут его играть?». За столом, во время беседы совсем о другом предмете, он снова заговорил об этом».

Когда Феликсу пришло время покинуть Веймар, Гёте вновь, как и во время их первой встречи, удерживает своего милого юного друга. Еще так много недоговорено и не сыграно, что нельзя уезжать! В Италии он успеет еще пожить, поскитаться из города в город, из гостиницы в гостиницу. И когда к уговорам Гёте присоединились члены его семьи, заявив Феликсу, что поэт делает для него исключение, так как обычно он рад отъезду быстро надоедающих ему гостей, молодой композитор решает остаться еще на несколько дней.
Но все имеет свой конец. Кончается и пребывание Мендельсона в доме Гёте. Он покидает его, счастливый от общения с величайшим поэтом и мыслителем, обогащенный беседами с ним, полный впечатлений. Прощаясь, Гёте со словами: «Попытаемся до вашего возвращения не склонить головы!»—дарит ему лист рукописи «Фауста» с надписью «Феликсу Мендельсону — могуче-нежному владыке фортепиано от Иоганна Вольфганга Гёте».
Больше никогда не увидит Феликс великого веймарца. В Париже он в одиночестве будет оплакивать его кончину, но бессмертные образы, созданные Гёте, заживут новой музыкальной жизнью в его произведениях, и это будет лучшее, что сможет сделать Феликс в память о своем кумире.

Из Веймара путь Феликса лежит через Мюнхен, где музыканты и светское общество почетно встречают его как видного немецкого пианиста, и далее — через Линц и Вену. И вот, в конце октября 1830 года он в Италии. Какое наслаждение после того, как он уже ощутил наступление осени, вновь оказаться под безоблачным синим небом, почувствовать мягкое тепло солнечных лучей, увидеть яркую, сочную зелень садов и виноградников! Как великолепно вписываются в южную цветущую природу женщины в ярких платьях, с цветами в волосах! В самом лучезарном настроении прибывает молодой путешественник в Венецию, город, где по бесконечному лабиринту каналов днем и ночью снуют бесщумные гондолы и раздаются песни гондольеров.

Неаполь. Вид на Везувий С акварели  Мендельсона
Неаполь. Вид на Везувий С акварели Ф. Мендельсона (1831)


Венеция,— это и базилика св. Марка, и Дворец дожей, и Мост вздохов, и величественные палаццо патрициев, и прогулки на гондолах, и многое, многое другое. Но для Мендельсона это в первую очередь полотна великих мастеров прошлого. Три картины Тициана на сюжеты из Нового завета — «Мария с младенцем во храме», «Вознесение Марии» и «Положение во гроб» — производят на него особенно сильное впечатление. Феликса покоряют в Тициане богатство чувств, сдержанно-могучее их выражение, жизненность образов, великолепная золотистая палитра. «Так творить может только художник, почувствовавший самое сокровенное в жизни земной и в жизни небесной, только человек, познавший величайшее" счастье и глубочайшее горе»,— с благоговением пишет о Тициане Мендельсон.
Вслед за Венецией Феликс направляется в Рим. «Вечный город», где так гармонично сплелись строгие архитектурные формы античного мира и блеск итальянского Возрождения, ошеломляет его своим величием. «Особенность Рима,— пишет Мендельсон,— это уверенная и спокойная величавость».
В то время как обычно развалины являются признаком разрушения и заставляют думать о зыбкости и непрочности создания рук человеческих, здесь они возвышаются гордо, как монументальные свидетели несокрушимого могущества. Часами бродит Феликс по развалинам Капитолия и Колизея, по Аппиевой дороге, помнящей расцвет и закат Рима. Некогда по Виа Аппиаво главе победоносных легионов триумфально въезжал в столицу Юлий Цезарь с прикованными к колеснице вождями плененных народов, численностью во сто крат превосходивших римлян, а после по ней бесконечной лавиной двигались варварские орды. Мендельсон посещает древние храмы, дворцы, картинные галереи, церкви. Торжественная монументальность собора св. Петра в Ватикане пленяет его воображение, он сравнивает его с гигантскими скалами, непроходимыми лесами, считает подлинным чудом мира. Много часов проводит Феликс в залах Ватикана, все ближе познавая творчество нежного Рафаэля, бушующего, разноречивого, сотканного из солнца и тьмы Микеланджело, волнующего, глубокого Леонардо да Винчи.
Другой бесконечный источник вдохновения — итальянская природа. Мендельсон совершает частые прогулки по окрестностям Рима, по щедро согретым южным солнцем дорогам римской Кампании, где за каждым поворотом встречаются древние руины, средневековые башни, белые, увитые темной зеленью стройные часовни, а вдали, словно застывшие стражи, возвышаются горные вершины. Это ли не вдохновение для композитора, так. глубоко и проникновенно чувствующего красоту природы и ценящего в ней не броскость, не эффектность, а мягкую гармонию линий, богатую гамму колорита, многообразие светотени!
Мендельсон поселяется в небольшом домике недалеко от всемирно известной своими великолепными фонтанами площади Испании, ведет размеренную, заранее запланированную жизнь. Первую часть дня он работает, после обеда подолгу гуляет, осматривает достопримечательности столицы, делает визиты, знакомится с музыкальной жизнью. Еще до приезда в Италию Феликс знал, что музыкальные будни Рима бедны, что музыка-. Италии в эти годы переживает период упадка. И все же то, что он увидел и услышал, оказалось намного хуже' его самых мрачных предположений. В письме из Рима, датированном январем 1831 года, он дает красочное описание положения дел в римских музыкальных театрах: «Оркестры здесь хуже, чем можно себе представить. Собственно говоря, недостает музыкантов и подлинного понимания музыки. Два-три скрипача играют каждый на свой лад, вступают когда и как кому заблагорассудится, духовые инструменты берут либо чересчур высоко, либо чересчур низко, вводят украшения в средних голосах, как это мы привыкли слышать у бродячих музыкантов, да и до них-то они не всегда дотягивают, все вместе скорее походит на настоящий кошачий концерт, и это при исполнении сочинений, которые им известны..»
Подобный упадок особенно возмущает Мендельсона в стране великих музыкальных традиций, где чудесные творения искусства, благодатная природа могут служить неисчерпаемым источником вдохновения. Он с горечью обнаруживает, что даже такой композитор, как Доницетти, которого он высоко ценил за богатый мелодический дар, разрешает себе выпускать написанные наспех за 10—12 дней оперы, провал которых его мало волнует (к более тщательной работе маститый композитор прибегал только время от времени, дабы не потерять уже укрепившуюся за ним репутацию).
В Риме Феликс изучает старинную итальянскую музыку. В этом ему оказывает бескорыстную помощь аббат Сантини, человек, посвятивший всю свою жизнь собиранию произведений старинных итальянских мастеров. Знакомство Феликса с аббатом состоялось на вечере, на котором папские певчие исполняли старинную культовую музыку, в том числе произведения замечательного композитора-полифониста XVI века Палестрины. Едва отзвучал хор, хозяин дома пригласил Феликса к роялю. Последний попросил у одного из певчих тему для импровизации, и тот, насмешливо улыбаясь, проиграл первые такты из только что исполненного хора. У него были все основания улыбаться: на темы из религиозной музыки XVI века импровизировать, да еще с тактом, со вкусом, в обществе, состоящем из певчих, аббатов и высших церковных чинов, не так-то легко. Однако Феликс, к восторгу слушателей, с честью справился с поставленной задачей. Аббат Сантини увидел в нем истинного музыканта. Это было для него тем более радостно, что сами итальянцы отошли от традиций своих старых мастеров, и даже в церковные песнопения проникали не лучшие элементы стиля большой оперы.

С этого дня не было такой старинной партитуры, которой Феликс не мог бы получить. Аббат охотно выдавал ему даже уникальные издания и рукописи. Феликс очень ценил дружбу пожилого аббата и уважал его просветительскую деятельность. Его глубоко трогали усилия, приложенные Сантини для ознакомления итальянцев с музыкой Баха и Генделя. Перу Сантини принадлежал перевод текста «Страстей по Матфею» Баха на латынь, а «Мессии» Генделя — на итальянский язык.
Интерес к старинной музыке приводит молодого композитора на богослужения в Сикстинскую капеллу и другие церкви Рима. В маленькой монастырской церкви ему понравилось пение французских монахинь, обряд вечерней службы, освещенной лучами заходящего солнца. Под этим впечатлением Мендельсон пишет три мотета — многоголосные хоровые пьесы на латинский текст. Сходным обстоятельствам обязаны своим рождением его кантаты и другие произведения, предназначенные для исполнения в церкви.
В Риме Феликс заводит широкий круг знакомств. Вскоре по приезде он был представлен видному французскому художнику-баталисту Орасу Берне, директору филиала Французской академии художеств в Риме. Приглашенный на Виллу Медичи, где жили стипендиаты Французской академии, Феликс охотно сел за рояль. Зная, что из всей оперной музыки Берне любит больше всего финальную сцену из оперы «Дон-Жуан» Моцарта, Мендельсон начал импровизировать именно на одну из ее тем. Берне слушал в полном молчании, не отходя от рояля. Когда Феликс кончил играть, он так же молча пожал ему руку и вышел. Через несколько минут художник вернулся и позвал Феликса в мастерскую, где на мольберте был уже натянут чистый холст.
— Я тоже умею импровизировать, мой молодой друг,— заявил он ласково, усаживая Феликса в кресло.— Посидите немного, и вы сможете послать родителям в Берлин ваш портрет на память о посещении Виллы Медичи.
Легко себе представить, какую радость доставил на Лейпцигерштрассе этот подарок.
Несмотря на значительную разчицу в возрасте, Феликс близко сходится и с крупнейшим датским скульптором Бертелем Торвальдсеном, в мастерской которого он часто музицирует.

Композитор Мендельсон
Феликс Мендельсон. С портрета Ораса Берне

Добрые приятельские отношения устанавливаются между Мендельсоном и другим обитателем Виллы Meдичи — Гектором Берлиозом. Берлиоз окончил Парижскую консерваторию с золотой медалью и был премирован государственной римской стипендией. Молодые люди быстро сдружились. Берлиоз с увлечением слушает игру Феликса, признаваясь впоследствии в своих мемуарах: «В Риме я впервые оценил ту нежную, тонкую музыкальную ткань, которая столь богата красками и носит название увертюры «Фингалова пещера». Мендельсон лишь недавно закончил ее и дал мне довольно точное представление о ней — столь поразительно его искусство передавать сложнейшие партитуры на фортепиано. В душные дни, когда дул сирокко, я часто заходил к нему и прерывал его труд (ибо он неутомимый труженик); он любезно откладывал в сторону перо и если примечал, что душу мою угнетает сплин,2 то пытался умерить этот гнет, играя по моей просьбе все те творения великих мастеров, которые я называл и которые мы оба любили».
Несмотря на то, что прогулки, экскурсии, визиты, приятели отнимают много времени, Мендельсон, как нигде раньше, сосредоточенно и плодотворно работает.
Лихорадочная поспешность, которая временами его захватывала, сейчас исчезает. Природа и климат Италии, сам Рим действуют на него успокаивающе и вдохновляюще. Родителям он пишет, что еще никогда ранее не чувствовал себя таким здоровым и бодрым, преисполненным желания работать. В Риме Феликс заканчивает так понравившуюся Берлиозу увертюру «Фингалова пещера» (соч. 26), которая по праву считается одним из лучших его симфонических произведений.
Там же он пишет эскизы Итальянской симфонии (соч. 90).
В том, как видит страну муз Мендельсон, отчетливо сказывается его мировосприятие. Ведь у других композиторов-романтиков, например у Берлиоза, Листа, скептическое восприятие настоящего сочетается с философскими размышлениями о прошлом. В конечном счете все это нашло отражение в их творчестве, в произведениях, созданных в Италии или об Италии. Мендельсон же передает в своей симфонии то светлое, солнечное восприятие Италии, ту искреннюю, ничем не омраченную радость бытия, которую он вдыхает полной грудью в Вечном городе.

Покоряет свежестью тематизма первая, быстрая часть симфонии: она вся — порыв, устремление вперед. С первых же тактов устанавливается импульсивный, динамичный ритм, звучит задорная тема струнных с характерными восходящими мотивами «зова весны». Эмоционально яркая, она дышит какой-то удивительной, «южной» приветливостью. Впечатление такое, будто композитор спешит излить перед слушателями радость, наслаждение жизнью, солнцем; он словно приглашает всех принять вместе с ним участие в веселым народном празднестве.
Мендельсон — первый из немногих композиторов, которым удалось применить принципы венского классического симфонизма к итальянской народной мелодике. Казалось бы, невозможно сочетать эмоциональную, широко льющуюся мелодию итальянской песни со строгими правилами построения сонатно-симфонического аллегро. Между тем композитор нигде не допускает ни малейшего насилия над темой. Наоборот, стройность классической формы помогает наиболее выпуклому выявлению всей красоты народного мелоса. Единые темп и ритм, в которых протекает первая часть, ее светлый жизнеутверждающий тонус заставляют вспомнить первую часть Седьмой симфонии Бетховена, написанной в сходном эмоциональном ключе и по тем же формообразующим принципам.
Таинственной дымкой окутана вторая часть — Анданте, допускающая разнообразные трактовки. Ее можно воспринимать как проникновенное, элегически окрашенное лирическое высказывание. Но вернее, пожалуй, услышать в ней эпическое повествование, своего рода балладу о делах давно минувших. Эта часть развертывается неторопливо — порой бесстрастно, а порой сурово (напоминая картины, навеянные путешествием по Шотландии), и грусть в ней звучит как далекое воспоминание. Основная мелодия многократно и почти без изменений повторяется в одной и той же тональности, обрамленная тонким переплетением голосов. Она создает ощущение извечности, незыблемости высоких жизненных устоев, непреходящих истин. Особая роль отведена вступительному мотиву труб; он служит исходным «материалом» тематизма среднего раздела Анданте и вновь появляется в драматургически важный момент возвращения к балладному рассказу. Впечатление усиливают и характерные для народной эпической музыки лады, создающие здесь атмосферу таинственности, тревожности. К концу Анданте музыка затихает, истаивает, чтобы уступить место очаровательной третьей части симфонии.
Полная тепла, искренности, душевной щедрости, музыка этой части представляет собой удивительный пример сочетания элементов менуэта (мерная поступь басов, частые смены гармонии) и лендлера (лирическая мелодия, нежная и одухотворенная). Мендельсон, отдавая дань традиции (менуэт был неотъемлемой частью сонатно-симфонического цикла у венских классиков и только Бетховен, начиная со Второй симфонии, предпочел ему скерцо), вместе с тем выступает новатором в самой трактовке классического танца (старинный танец лендлер — своего рода замедленный вальс — обычно использовался композиторами-романтиками для создания лирически окрашенных, просветленных образов).
И, наконец, ликующий финал — вновь народное празднество, полное ликования и молодого задора. Его основная тема — мелодия быстрого стремительного танца сальтарелло, бытовавшего в центральной Италии уже в течение более шести веков. Это парный танец; его участники не только танцуют, но также играют на музыкальных инструментах—мужчина на гитаре, женщина на тамбурине, что в быстром движении производит особенно яркое впечатление. (В музыкальном отношении сальтарелло сродни более известной у нас тарантелле, часто использованной композиторами в симфонической музыке). Подобно первой части симфонии, финал почти целиком выдержан в едином стремительном ритме, и этим лишний раз подчеркивается стройность, «классичность» его формы.

Но Феликса влечет не только настоящее. Его манят и воспоминания недавнего прошлого. Лист рукописи «Фауста», неизменно лежащий на его письменном столе, настойчиво напоминает о родной земле, о Гёте, который обещал ему не склонить головы до его возвращения. Феликс обращается к одной из самых популярных страниц «Фауста» — к сценам Вальпургиевой ночи.
Молодого композитора с юношеских лет увлекала легенда о древнегерманских жрецах и жрицах, изгнанных христианами из священных рощ и вынужденных справлять свои весенние жертвоприношения в ночь на первое мая (по католическому календарю это был день святой игуменьи Вальпургии) тайно, в недоступных горах Гарца, под обличьем Сатаны и ведьм, дабы отпугнуть своих суеверных преследователей. Интересно, что эту чисто немецкую музыку он пишет параллельно со знойной Итальянской симфонией. В письмах к Девриенту Феликс высказывает надежду, что «Вальпургиева ночь» окажется по вкусу берлинской публике и что Дев-риент не преминет исполнить в ней партию старого Друида. А Гёте он сообщает: «О том, что я набрался смелости и положил на музыку вашу Первую Вальпургиеву ночь, я писал вам уже из Рима. В Милане я закончил ее. Вышло нечто вроде кантаты для хора и оркестра, длиннее и пространнее, чем я сперва думал, ибо задача все разрасталась, и чем дольше я носился с ней, тем она делалась грандиознее. Разрешите выразить вам свою благодарность за божественный текст».
В апреле 1831 года Феликс покидает Рим. Он направляется в Неаполь, откуда совершает чудесную экскурсию на остров Капри. Затем дорога композитора ведет его на север, во Флоренцию и далее в Милан. Здесь, в столице Ломбардии, случай предоставляет ему ряц приятных встреч. Узнав, что комендант города — австрийский генерал фон-Эртман, он вспоминает, что баронесса Доротея Эртман, супруга генерала, была ученицей и другом Бетховена, оказавшей своему учителю поддержку в трудные годы. Феликс направляется к ней с визитом.

Госпожа Эртман очень обрадовалась гостю. Для нее было большой радостью совместное музицирование с таким знатоком немецкой классической музыки. Феликс, в свою очередь, с удовольствием слушает как игру баронессы, так и ее рассказы о Бетховене. Особенное впечатление произвел на него один случай: после смерти младшего ребенка Доротеи Эртман, Бетховен долго не решался ее навестить. Наконец он пригласил ее к себе и, сказав: «Мы будем говорить друг с другом языком музыки»,— сел за инструмент. Он играл долго, не проронив ни слова, и проникновенная игра влила целительные силы в ее сердце.
В салоне Эртманов Феликс познакомился с одним из чиновников австрийской администрации, оказавшимся сыном Вольфганга Моцарта. Мендельсон был глубоко тронут пиететом, с которым Карл Моцарт относился к памяти своего великого отца, и с удовольствием исполнял по его просьбе отрывки из опер Моцарта.
В Милане Феликс посетил народный театр, где пьесы ставились под открытым небом. Ему очень понравилось живое участие, которое принимали зрители в этих веселых, запутанных комедиях, исполняемых на миланском "диалекте.
Милан — последний итальянский город, где остановился Мендельсон. Полный энергии, творческих сил, планов на будущее, он покинул страну, где с таким удовольствием и пользой провел около года, где его талант возмужал и окреп.


Швейцарию — страну покрытых снегом горных вершин, зеленых лугов и голубых озер — Феликс полюбил еще 12-летним мальчиком, когда впервые посетил ее вместе с родителями и Фанни. Еще тогда его увлекли трудные восхождения по крутым склонам Юнгфрау, восход солнца в горах, ночевки в пастушьих хижинах, ужины из хлеба и простокваши, постели из душистого альпийского сена. Он вновь хочет оживить эти чудесные воспоминания, и в течение нескольких недель с палкой в руке и дорожным мешком за спиной путешествует по горным тропам то один, то в сопровождении случайных проводников.
Его ничто не останавливает — ни дожди, ни столь опасные в горах туманы. Зато каким подарком кажется день, когда туман рассеивается, облака расходятся и светит солнце, освещая горные цепи! Феликс восторгается красотой горных массивов, покрытых сосновыми лесами, быстрыми водопадами, низвергающимися в долины, кленовыми рощами, зелеными полянами, усыпанными голубыми колокольчиками. Он оказывается свидетелем ливней и наводнений, обрушивающихся на Бернские Альпы. Потрясенный, он видит, как потоки воды разрушают долголетний труд человека — дома, мосты, дороги и как бессильным перед несокрушимой силой природы людям остается только ждать, пока она угомонится, чтобы попытаться восстановить разрушенное. Художник-романтик, он поражен этой необузданной стихией, этим могуществом природы, деспотично властвующей над человеком. Ощущение величавой силы первозданности не покидает Феликса в течение всего его пребывания в Швейцарии.
В Люцерне Мендельсон посещает местный драматический театр. Он радуется простоте и естественности постановки драмы «Вильгельм Телль». Смешной спектакль! Артисты не знают своих ролей и импровизируют по ходу действия; наместник Гесслер ведет себя на сцене, как пьяный подмастерье; целый ряд персонажей отсутствует вовсе, в связи с чем реплики главных героев кажутся бессвязными; в массовых сценах занято всего четыре статиста! В любых других условиях такой театр вызвал бы у Феликса лишь раздражение. Сравнивая же увиденный спектакль с постановками Берлинского оперного театра, он проводит параллель явно не в пользу последнего; «Когда я думаю при этом об опере Спонтини, где все так тщательно вырисовано, так боязливо в своем подражании, где поют четыреста человек, чтобы изобразить войско, где настраивают наковальни, чтобы изобразить кузницу циклопов, где каждую минуту сменяются декорации, одна блистательнее другой,— то люцернский театр, с его горбатыми волнами, кажется мне естественнее и достигает лучше своей цели, ибо здесь в игру вступает воображение, ему — воображению— приходится немало поработать, чтобы поспевать за действием, а там его стискивают и так подрезают крылья, что мне делается страшно». Высказывание лишний раз подчеркивает преклонение Мендельсона перед естественностью и непосредственностью.
Именно эти черты наложили определенную печать и на весь облик композитора, обусловили его непримиримость к напыщенности, вычурности, неестественности как в жизни, так и в творчестве.