Е. Мейлих - Феликс Мендельсон

Ф. Мендельсон ноты



Литература, книги, ноты
Биография, жизнь и творчество композитора Мендельсона

 

СЛУЖЕНИЕ ИСКУССТВУ. ЛЕЙПЦИГ

 

 

Большой торговый, промышленный и культурный центр, Лейпциг издавна славился своими музыкальными традициями. Здесь творили великие музыканты прошлого: кантором церкви св. Фомы долгие годы был Иоганн Себастьян Бах.1 Правда, его искусство после долгих десятилетий почти полного забвения сейчас только возрождалось, но зато в городе живы были традиции симфонической музыки.
Основанные еще при жизни Баха в 1743 году, симфонические концерты с участием капеллы церкви св. Фомы с первых лет своего существования вносили значительный вклад в культурную жизнь города. В 1770 году возникли постоянные концерты Гевандхауза, названные так по зданию, в котором проходили.2 С 80-х годов здесь устраивались целые циклы абонементных концертов.

К 30-м годам XIX века в Гевандхаузе выступают лучшие исполнители Германии и других стран, здесь имеется профессионально подготовленный оркестр, но при этом чувствуется необходимость в художественном руководителе-дирижере, способном еще более активизировать концертную жизнь. В качестве такого руководителя и решено было пригласить Феликса Мендельсона.
В Лейпциге жил и работал Роберт Шуман. Свое кредо в искусстве он утверждал и как гениальный композитор, и как пианист-виртуоз, и как пламенный публицист. В 1834 году он основал «Новый музыкальный журнал», выступая в нем не только как критик, но и как идеолог нового направления в музыке. Шуман немало содействовал росту музыкального значения Лейпцига среди немецких городов.

Концерты
Концертный зал в старом здании Гевандхауза


Безусловно, переезд из Дюссельдорфа в Лейпциг означал для Мендельсона как дирижера и композитора значительный шаг вперед и, кроме того, являлся показателем его растущего авторитета в немецких музыкальных кругах.
4 октября 1835 года Феликс впервые встретился с лейпцигской публикой. На этом концерте была исполнена его, увертюра «Морская тишь и счастливое плавание». В зале царила полная тишина. Это было особенно отрадно, так как в то время еще нередко концерты сопровождались шумом и разговорами вполголоса. Однако лейпцигская аудитория, воспитанная в любви и уважении к музыке, выгодно отличалась своим умением ее слушать. К чести Мендельсона можно сказать, что за годы работы в Лейпциге он еще больше развил музыкальное восприятие слушателей симфонических концертов. Концерты начали посещаться столь усердно, что большой зал Гевандхауза часто не мог вместить всех желавших туда попасть.
В программы концертов Феликс включает произведения Моцарта, Вебера, горячо любимого им Бетховена, чью Девятую симфонию он в Лейпциге исполняет впервые, а также фантазии на темы популярных опер Россини, Обера, Мейербера.

Особое место в программах занимают кумиры Мендельсона — Гендель и Бах. В глазах современников Мендельсон был последователем Иоганна Себастьяна Баха. Действительно, Феликс всю свою жизнь пропагандировал музыку великого кантора. Он по праву считал, что не приобщать слушателей к творчеству Баха означает обкрадывать их, лишать их источника глубокой мудрости, душевного равновесия, утешения и радости. В Лейпциге он впервые исполняет, совместно с Кларой Вик и Игнацем Мошелесом, сохранившийся в рукописи концерт Баха для трех клавиров.
Много толков вызывало то, что Мендельсон никогда не поручал руководство оркестром первому скрипачу или пианисту-концертмейстеру, как это было принято до него, а всегда сам появлялся у дирижерского пульта с палочкой в руке. (Управление симфоническим оркестром дирижерской палочкой вместо смычка было незадолго до этого введено в практику немецким композитором, дирижером и скрипачом Людвигом Шпором.) Впрочем, к этому нововведению скоро привыкли и оркестранты и публика.
С самого начала между Феликсом и оркестром устанавливаются доброжелательные деловые отношения. Если вспомнить, как его угнетало состояние дюссельдорфского оркестра, особенно понятным становится удовлетворение от общения с коллективом Гевандхауза.
«Оркестр очень хорош,—пишет Мендельсон,— прилежен и музыкален, и я думаю, что через полгода он будет еще лучше, ибо во время двух репетиций, которые у нас были, меня поистине тронуло, с какой любовью и вниманием люди относятся к моим замечаниям, немедленно следуя им. С каждым разом чувствовалась такая разница в исполнении, как будто играл другой оркестр. Есть кое-какие недостатки, относящиеся к персоналу, но постепенно они будут устранены, и я надеюсь, что мне предстоит ряд приятных вечеров и хороших выступлений».
Эти надежды полностью оправдались.
В первые же месяцы пребывания Феликса в Лейпциге сюда приезжают Игнац Мошелес и Фридерик Шопен. Встреча была самой теплой и радостной. Прощаясь, Шопен обещал вновь посетить Лейпциг с условием, что Феликс напишет к этому времени новую симфонию и исполнит ее в его честь.
Эту спокойную жизнь, полную творческого удовлетворения и плодотворного труда, прервала обрушившаяся на семью Мендельсонов беда. В ноябре 1835 года скоропостижно скончался Абрам Мендельсон. Потрясенная семья не знала, как сообщить это страшное известие Феликсу. Наконец, его шурин Хензель едет за ним в Лейпциг. Отчаянию Феликса не было границ: он потерял не только отца, но и самого заботливого друга, умного и осмотрительного советчика, опору в любых жизненных невзгодах. У сестер были мужья, дети; рядом с матерью в Берлине находились обе дочери и сын Пауль. Он же в Лейпциге чувствовал себя совершенно одиноким.
Месяцы, последовавшие за этой потерей, Феликс с особым рвением занимался ораторией «Павел», на которую отец возлагал самые большие надежды. В эту зиму все часы, свободные от дирижерской работы, он отдает сочинению музыки. В своей уютной комнате, среди партитур любимых мастеров (недавно его нотная библиотека обогатилась подарком Кельнского музыкального общества — 32-томным собранием сочинений Генделя), он неустанно пишет.

Разрядка наступила только во время очередного Нижне-Рейнского фестиваля. Переезд Феликса в Лейпциг вовсе не означал полного разрыва с Дюссельдорфом. Не прошло и года, как он вновь руководит музыкальными празднествами в этом городе. На этот раз в центре программы — его оратория «Павел». Она явилась результатом тяги композитора к массовым демократическим жанрам. Вспомним, что поиски оперного либретто, соответствующего его творческим установкам, не увенчались успехом. Более того, Мендельсон признавался, что если современная эпоха требует в музыкальном театре изображения вульгарного и низменного, то он расстанется с мечтой об опере и станет писать оратории. «Павел» и явился попыткой создания крупного вокально-драматического произведения, рассчитанного на широкую аудиторию. В оратории ощущается опора на традиции Баха и особенно Генделя, которых Мендельсон боготворил, чувствуется увлеченность поэтическими текстами. Но вместе с тем возникает некоторое противоречие между философским, эпическим содержанием библейских легенд и их лирической трактовкой. Хотя оратории и не хватает монументальности, героического начала, она является образцом романтической трактовки традиционного вокально-хорового жанра — трактовки, в которой особенно выразительно воплощены элегические, интимные настроения. Новым было и взаимопроникновение различных музыкальных «пластов» — сурового хорала, интонаций городского романса, четкой маршевой поступи, нежной лирики «Песен без слов».
Оратория была отлично исполнена и с восторгом принята публикой. Мендельсон — признанный композитор и дирижер — действительно царил на этом фестивале и как главный распорядитель, чьи указания быстро и охотно исполнялись, и как радушный хозяин, умевший найти для каждого из приезжих музыкантов теплое слово приветствия и похвалу его творческим достижениям.
Послушать «Павла» приехали многие друзья Мендельсона, среди них английский композитор, пианист и дирижер Уильям Беннет и лейпцигскии скрипач-концертмейстер Фердинанд Давид. От оратории автор испытывает огромное творческое удовлетворение. Всегда критически настроенный к себе и оркестрантам, он на этот раз отмечает, что хор и оркестр исполнили ораторию с любовью и творческим порывом. Из других крупных произведений были сыграны Девятая симфония Бетховена — расширенным составом оркестра (одних струнных инструментов было 132) и Соната для фортепиано и скрипки Ля мажор (Крейцерова) — Мендельсоном и Давидом.

Музыкальные круги Германии встретили ораторию «Павел» как крупное событие в музыкальной жизни страны. В прессе появляется хвалебная статья Роберта Шумана, где новое произведение названо «сокровищем современной музыки». Когда в. дальнейшем оратория зазвучала в Вене, Дрездене и Берлине, ей везде был оказан горячий прием. Даже такой непримиримый противник Мендельсона, как Рихард Вагнер, выразил после премьеры «Павла» в Дрездене свой восторг.
Вслед за Нижне-Рейнским фестивалем следовал шестимесячный отпуск. Горные ландшафты Швейцарии вновь влекут Мендельсона. Но случается непредвиденное: заболевает его старый друг Иоганн Шельбе, и Феликс предлагает заменить его, взяв на себя в течение нескольких месяцев руководство хоровым объединением «Святая Цецилия» во Франкфурте-на-Майне. С этим прославленным хором работа у Мендельсона налаживается как нельзя лучше. Здесь, во Франкфурте, обосновался Фердинанд Хиллер, и Феликс вновь встречается с ним. Хотя в течение последних трех лет они переписывались и виделись редко, их дружба осталась столь же искренней, как и в юношеские годы. Мать Хиллера, очень ценившая семью Мендельсонов, приложила все усилия, чтобы создать молодому композитору ощущение домашнего уюта. В их доме Феликс проводит большую часть дня. В это время во Франкфурте гостит Россини, самый популярный оперный композитор тех лет, чьи мелодии были у всех на устах. Он также ежедневно бывает у Хиллера, с которым близко знаком по Парижу. Таким образом, происходят частые встречи прославленного итальянского маэстро с Мендельсоном. Феликс никогда не был поклонником Россини, однако его сдержанность вскоре исчезла перед подкупающим радушием, неисчерпаемым остроумием Россини и подчеркнутыми проявлениями дружелюбия с его стороны. По его просьбе Феликс садился за рояль и играл свои произведения, а также музыку немецких композиторов, и, конечно, в первую очередь — Баха. Россини слушал сосредоточенно и в теплых словах высказывал свое одобрение. И во Франкфурте, и позже в Париже он всегда с большим уважением отзывался о таланте Мендельсона.
Во Франкфурте Феликс имел возможность не только состязаться с Хиллером в быстром плавании по Майну, но и совершать прогулки по окрестностям города. На всю жизнь ему запомнился летний вечер, когда он, вместе с группой молодых любителей хорового пения, отправился музицировать в лес. Залом служила зеленая лужайка, над которой сплелись кроны старых деревьев, образуя уходящий ввысь зеленый свод. Лучи заходящего солнца мягко освещали светлые платья девушек, золотили их волосы, придавали неописуемую прелесть живописным группам, расположившимся на траве. Несколько поодаль, у подножия деревьев, сидели родственники, друзья молодых певцов и просто любопытные, привлеченные необычностью этого вечернего концерта. Воздух был теплым и неподвижным. Тишину предвечерних сумерек, охвативших лес, не нарушали ни шелест листьев, ни шуршание трав.

Хиллер
Фердннанд Хиллер

Трогательно и задушевно звучали песни Мендельсона. Одна следовала за другой, и каждая следующая казалась лучше предыдущей. Голоса певцов словно крепли, набирали силу, становились все более емкими. «Песня жаворонка» была исполнена дважды
с горячим воодушевлением, словно победоносный гимн молодости и счастью. Когда стихли песни, солнце давно уже зашло, густые сумерки покрыли землю, в лесу стало темно. Вдруг по всей поляне загорелись огни факелов, фонарей, свечей. Последовал веселый импровизированный ужин на траве. Переходя от группы к группе, Феликс вдруг остановился: недалеко от него, освещенная мерцающим пламенем свечи, сидела девушка. Красивое, несколько удлиненное лицо с правильными чертами, окаймленное шелковистыми локонами, дышало таким очарованием и спокойствием, что композитор не мог оторвать от него взора. Движения девушки были плавными и мягкими; разговаривая с собеседниками, она слегка наклоняла голову, и тогда свет подчеркивал белизну шеи и золото русых кудрей. Эту девушку Феликс видел впервые, это он твердо знал, но ее очаровательный образ будил какие-то воспоминания, воскрешал уже испытанное однажды сильное впечатление. Вдруг перед глазами проплыла Италия, залитые солнцем улицы Рима, прохлада Ватиканского музея, где по бесконечным залам глухо раздавались шаги посетителей, и картина старого мастера—«Святая Цецилия» — покровительница музыки у клавикорда. Запомнилось безмятежное лицо, ласковый, добрый взгляд из-под слегка опущенных век, приветливая улыбка. Тогда он долго смотрел на эту прекрасную молодую женщину, олицетворяющую благозвучность, гармонию и, покидая Ватикан, сказал себе полушутя, полусерьезно: когда-нибудь я встречу такую Цецилию, и она будет моей женой! В первые дни он часто вспоминал светлое видение; со временем оно потускнело, а позднее почти вовсе стерлось под слоем новых впечатлений. Но теперь оно воскресло столь зримо, словно со дня его пребывания в Италии прошло не пять лет, а всего несколько дней. Более того, образ итальянской святой и девушки, которую он теперь впервые видел перед собой, сливались в его воображении в единый новый образ, чем-то особенно притягательный и близкий.
Свечи догорели, ночной пикник подходил к концу; уже раздавался шум первых приготовлений к возвращению в город. Надо быстрее действовать, иначе он может потерять свою незнакомку. Сердце Феликса сжалось. Нет, этого допустить нельзя. Не прошло и десяти минут, как он был представлен. Услышав, что девушку зовут Цецилией, Феликс вздрогнул — как не увидеть в этом совпадении перст судьбы? Машинально он задал первый попавшийся вопрос: понравился ли ей лесной концерт? Сесиль — как ее обычно звали дома — с веселой улыбкой ответила, что друзья ее еле уговорили прийти. Она так много лестного слышала об уме и трудах Мендельсона, что представляла себе его очень скучным, сухим ученым музыкантом и никогда не думала, что все будет так просто и мило. Его песни великолепны, и она очень рада, что смогла их услышать в этой необычной обстановке.
На другой день общие знакомые ввели Феликса в дом госпожи Жанрено — матери Сесиль. Эта дама, вдова французского пастора, после смерти мужа переехала жить к родителям — франкфуртским старожилам, пользовавшимся большим уважением среди своих сограждан. Природный ум, живая и остроумная манера вести беседу привлекали в салон госпожи Жанрено небольшое, но избранное общество. Возможность часто видеть Сесиль не только не ослабляет, но еще больше усиливает впечатление, произведенное первой встречей. Теперь Феликс охотно отказывается от общества друзей, от любых приглашений, даже от часов напряженной творческой работы, лишь бы иметь возможность побыть рядом с Сесиль, услышать ее по-детски звонкий смех. Импульсивный и восторженный, Мендельсон всячески сдерживается, чтобы не проявить своих чувств, чтобы взглядом, улыбкой или словом не выдать то сокровенное, что им все более и более овладевает. Только с Хиллером он может без умолку говорить о красоте Сесиль, о счастье, которое он испытывает, когда она рядом с ним. В душе Хиллер посмеивается над другом: ведь его тайна известна не только друзьям госпожи Жан-рено, но и всему франкфуртскому обществу — всем, кроме Сесиль. Последняя очень долго думала, что Мендельсон зачастил к ним ради удовольствия побеседовать с ее матерью.
Однажды за обедом она услышала разговор о том, что Мендельсон собирается в Голландию на морские купания и зайдет в этот же день попрощаться. Девушке стало грустно, и, когда вечером Феликс подошел к ней, она не смогла одарить его обычной улыбкой. На вопрос молодого композитора, может ли он надеяться, что она не совсем его забудет, Сесиль ничего не сказала, но ответ лучистых голубых глаз был красноречивее любых слов. Феликс уехал счастливым: хоть ничего не было произнесено, все же сказано было очень многое.
Еще никогда ни одно путешествие не казалось Феликсу таким скучным и нелепым, как это. Все его раздражало — и песчаные дюны, и серый цвет холодного моря, и его спутники, и, главное, необходимость пробыть целый месяц вдали от Франкфурта. Он считает дни и часы, оставшиеся до возвращения, злится из-за того, что ему предписано не менее двадцати купаний, и развлекается подробными письмами к друзьям и близким.
По возвращении во Франкфурт Феликс сделал предложение и получил согласие. Проведя всего несколько дней возле невесты, он спешит в Лейпциг, где уже начинается концертный сезон. Он не%смог даже присутствовать на загородном празднике, устроенном в честь помолвки Сесиль ее дедом. В Лейпциге Феликс работает напряженно — ежедневно проводит репетицию и концерт или две репетиции, однако при любой возможности вырывается на несколько дней во Франкфурт. Наконец, в марте 1837 года, когда Феликс получил свой шестимесячный отпуск, состоялась свадьба. Венчание происходило во французской протестантской церкви. Феликс и Сесиль так и лучились
счастьем и радостью.

Жена Мендельсона
Сесиль —жена композитора. С портрета В. Хензеля

По возвращении из церкви их ожидал приятнейший сюрприз: как только молодые переступили порог дома, женский хор запел свадебную песню, написанную Хиллером для своего друга. Свадебное путешествие они провели в Шварцвальде и на берегах Верхнего Рейна. Особенно прекрасным было пребывание во Фрейбурге, гостеприимном маленьком городке с живописными окрестностями. Всеми красотами немецкой природы — рекой, холмами, зелеными лугами и долинами пленяла их эта чудесная местность. Феликс и Сесиль наслаждались любовью, уединением, ландшафтом, столь соответствовавшим их стремлению к поэзии и гармонии. Они вместе гуляют, пишут вместе дневник и делают к нему зарисовки. Тут и виды природы, и памятники архитектуры, и множество забавных бытовых сцен, неизменными участниками которых являются молодые супруги. Феликс успевает много сочинять. Он пишет Квартет ми минор и три Прелюдии для органа. В мае они вновь во Франкфурте, где местное хоровое общество «Святая Цецилия» под руководством Хиллера приготовило для встречи новобрачных специальную музыкальную программу, состоящую из отдельных номеров оратории «Павел».

Франкфуртские знакомые чествуют Мендельсона и его молодую жену. Феликс и Сесиль получают столько приглашений, их зовут на такое количество вечеров, обедов и загородных прогулок, что они счастливы вновь выехать из города. Однако профессиональные обязанности настойчиво напоминают о себе, и в начале сентября Феликс едет в Англию, чтобы возглавить музыкальные празднества в Бирмингеме.
Несмотря на глубокое удовлетворение, полученное от успеха оратории «Павел», он не испытывает обычной радости от пребывания в Англии: слишком велика его тоска по Сесиль.
По возвращении молодожены едут в Лейпциг. Уже более шести лет Феликс живет в меблированных комнатах, и естественно, что теперь он с рвением берется за поиски жилища для себя и жены. И вот в красивой зеленой части города был куплен дом. Окна фасада смотрели на широкий бульвар и церковь св. Фомы, строгий силуэт которой всегда напоминал о великом подвижничестве Иоганна Себастьяна Баха. Южная сторона выходила на зеленую лужайку, вдали виднелся лес. Дом был просторным и удобным. Помимо нескольких спален, кабинета Феликса, гостиной, в нем была еще и большая зала для официальных приемов. Предоставив Сесиль хлопоты по обстановке нового жилья, вкушая всем существом радость семейного уюта, ласковой заботы и внимания, которыми его окружала жена, Феликс возвращается к работе.
Ближайшие годы его жизни в Лейпциге особенно плодотворны. В течение этого времени Феликс добивается очень многого из того, о чем он прежде только мечтал. Его дирижерское искусство именно сейчас достигает вершины. Сотрудничество с оркестром Геванд-хауза становится все более тесным. Большую помощь в воспитании музыкантов оказывает Мендельсону концертмейстер оркестра, талантливый скрипач Фердинанд Давид.
Миновало время, когда Феликс радовался уже тому, что оркестранты внимательны к его указаниям и стараются по мере возможности следовать его музыкальным замыслам. Теперь оркестр поднялся на новую ступень мастерства. Он все больше сливается со своим маэстро в органическом творческом единении. За каждым пультом перед дирижером находится не ремесленник, а артист, художник, отдающий все свое исполнительское умение и мастерство коллективному творчеству.


Фердинанд Давид
Фердинанд Давид


Музыканты высоко ценили Мендельсона не только как дирижера и композитора, но и как человека большой всесторонней культуры и самых разнообразных талантов. Его редкое умение понимать и чувствовать прекрасное передается руководимому им коллективу и превращает оркестр Гевандхауза в один из лучших симфонических коллективов мира. Мендельсон очень гордится своим детищем и всячески заботится об оркестрантах. Он упорно добивается повышения их окладов и счастлив, когда это ему удается.
С таким коллективом любая исполнительская задача Мендельсону по плечу. Свидетельство тому — программы Гевандхауза, с каждым годом все более серьезные и насыщенные. В сезоне 1838/39 г. в абонементных концертах давались исторические циклы, охватывавшие оркесровые произведения Баха, Генделя, Гайдна. В том же году была впервые исполнена симфония Шуберта До мажор, обнаруженная Робертом Шуманом среди рукописей, хранившихся у брата Шуберта. Шуман подал Мендельсону идею продирижировать этой симфонией, а последний с радостью согласился, хотя и знал, что в свое время симфония была отвергнута Венским обществом любителей музыки как чересчур трудная для исполнения.
Успех превзошел все ожидания, Лейпцигская публика еще раз доказала, что она достойна своего оркестра и его маэстро. Несколько позже в Гевандхаузе в одном концерте были исполнены все четыре увертюры к опере Бетховена «Фиделио». В программе числились только первая и вторая увертюры. Но вторая, впервые исполненная в Лейпциге, была встречена с таким восторгом и, по единодушному требованию публики, так великолепно сыграна на бис, что Мендельсон тут же исполнил и самую известную третью увертюру. Во втором же отделении концерта он изменил программу, чтобы исполнить и замечательную четвертую увертюру Бетховена.

Мендельсон по-прежнему часто исполняет музыку Баха и Генделя в Гевандхаузе с оркестром, а в церкви св. Фомы — с хором. Его любовь к старым мастерам с годами становится все более глубокой и бережной. Еще два года назад он охотно принял предложение Мошелеса инструментовать клавирные концерты Баха с добавлением партий флейт, кларнетов и валторн. Теперь же Мендельсон утверждается в мысли, что музыкальную ткань произведений, составляющих историческое наследие, нельзя профанировать ни добавлением, ни сокращением в ней чего бы то ни было. Говоря об издании ораторий Генделя, он высказывает пожелание, чтобы издатели строго придерживались оригинала, а написанные к ним дополнительные органные партии (с расшифровкой цифрованного баса) или аранжировки для духовых инструментов современного оркестра (кларнетов и фаготов) печатались бы мелкими нотами или другим цветом, с тем, чтобы они не нарушали оригинала и могли быть легко опущены.
Успешно шла и композиторская работа. В этом сезоне увидели свет два рондо и две сонаты для фортепиано, ряд струнных и вокальных ансамблей. Мендельсон считал, что, по сравнению с прошлыми поколениями композиторов, его современники пишут мало хорошей музыки для камерных ансамблей, и старался заполнить этот пробел. Так появляется замечательное Трио для фортепиано, скрипки и виолончели ре минор, соч. 49 (1839 г.) —одна из жемчужин камерной инструментальной музыки XIX века.
Как и большинство композиторов своего времени, Мендельсон любил фортепиано, охотно поверял ему свои чувства. Это объясняется тем, что в 30—40-е годы XIX века фортепиано утвердилось в качестве главного инструмента и в концертном зале и в домашнем музицировании. Оно стало звучнее, мощнее, а главное — предоставляло исполнителю богатейшие динамические и тембровые возможности. Тем самым фортепиано удовлетворяло эстетическим требованиям, предъявляемым новой эпохой. Усовершенствование молоточковон механики позволяло музыканту непосредственно управлять силой звука и его окраской, приближая его то к естественному звучанию человеческого голоса, то к мощи и насыщенности целого оркестра.

Композитор Мендельсон
Феликс Мендельсон С портрета В Хензеля


Оба эти качества были по достоинству оценены композиторами-романтиками, сочинявшими для фортепиано и блестящие виртуозные концертные пьесы и интимно-лирические камерные произведения.
Сам отличный пианист, Мендельсон сочинял для фортепиано на протяжении всей своей жизни. Им созданы сонаты, вариации, рондо, концертные пьесы, широко распространенные в композиторской практике первой половины XIX века.
Среди ранних фортепианных произведений, созданных композитором в 20-е годы, выделяется широко известное Рондо каприччиозо (соч. 14). Несмотря на то, что подобные пьесы уже создавались в прошлом (например, «Приглашение к танцу» Вебера с его медленным поэтическим вступлением, с богато использованным арсеналом средств фортепианной техники — гаммообразными и арпеджированными пассажами в быстром темпе, звучными октавами и аккордами). Рондо каприччиозо отражает самые характерные черты инструментального стиля Мендельсона — его мелодический дар (глубоко лиричная тема вступления) и пристрастие к светлой фантастике, связанной с феями, эльфами, добрыми героями народных сказок. Переосмысляются основные приемы фортепианной техники. Виртуозная мелкая техника «перле» (жемчужный звук) перестает быть самодовлеющей в фактуре произведения, а становится достойной восхищения музыкой в подлинном смысле слова, когда каждый пассаж может быть пропет, проинтонирован, когда любая гамма или трель подчинена раскрытию основного музыкального образа.
Замечательное умение Мендельсона превращать любой виртуозный прием в красивую, выразительную, эмоционально и эстетически насыщенную музыку проявилось в двух концертах для фортепиано с оркестром (соч. 29— 1834 г. и соч. 40— 1837 г.), прочно вошедших в концертный, а затем и в педагогический репертуар.

Композитор довел до совершенства сочетание разных приемов игры, фортепианных и оркестровых, он тончайшим образом отделывает детали произведения, с безупречным вкусом строит форму.
Особенно же прославился Мендельсон своими «Песнями без слов», получившими широчайшую известность во многих странах и в самых различных социальных кругах. Феликс как-то шутя говорил, что его «Песни без слов» — сочинения для дамского музицирования. Между тем, он писал их на протяжении семнадцати лет, начиная с 1830 года. А композитор, как мы могли уже убедиться, был мастером высоко требовательным к своему искусству. Никогда не стал бы он писать музыку в угоду вкусам публики, если бы она не соответствовала его внутренним устремлениям, его понятиям подлинно красивого, художественного, эстетического.
Пристрастие к лирике вовсе не замыкало Мендельсона в себе, в узком мирке сугубо личных чувств. Тема его «Песен без слов» — личное, но не частное, не мелкое; индивидуальное, но не индивидуалистическое. Композитор выражал в музыке то, что волновало отнюдь не его одного, а многих и многих людей как на его родине, так и за ее пределами.
музыкальный образ. В этом смысле вариации Мендельсона (как отчасти и «Симфонические этюды» Шумана) приближаются к романтической сюите.
В своем камерном фортепианном творчестве Мендельсон опирался на мелодику, ритмы, принципы гармонизации и фактуру, наконец на жанры, получившие к его времени повсеместное распространение. Вместе с тем в его произведениях мы встречаем истинные открытия, придающие его фортепианному стилю неповторимую, одному ему свойственную красоту. Вероятно, специфику этого стиля следует искать в первую очередь в мелодиях Мендельсона — певучих, теплых, «густых», широких как по диапазону звучания, так и по диапазону выраженных в них чувств. Порой мелодическая линия кажется бесконечной, безбрежной (особенно в тех случаях, когда конец одной музыкальной фразы воспринимается как начало следующей).
Неповторим Мендельсон в причудливых темах скерцо, в их ритмической остроте и тембровой многокрасочности. Вместе с тем композитор классичен в ощущении формы, выливающейся естественно и непосредственно из самого характера музыки, из ее течения. Чувство стиля, безупречный вкус — все это ставит камерную фортепианную музыку Мендельсона в самый высокий ряд произведений этого жанра.
К концу 30-х годов Мендельсон возвращается к излюбленному жанру программной симфонической увертюры. Его новое произведение — «Рюи Блаз» (1839 г.) — родилось при обстоятельствах, еще раз показывающих постоянство литературных вкусов композитора. Лейпцигский театральный пенсионный фонд обратился к нему с просьбой написать для своего бенефиса увертюру к драме Гюго «Рюи Блаз». Кроме того, нужен был еще романс к спектаклю, который должен был состояться через полтора месяца.
Мендельсон прочел пьесу Виктора Гюго, и она ему очень не понравилась. Его оставили холодным и красота стиха великого французского драматурга, и прогрессивная мысль о моральном и душевном превосходстве простолюдина-лакея над знатью королевского двора. В «Рюи Блазе» он увидел только путаную сюжетную линию, состоящую из нагромождения маловероятных и, следовательно, неестественных, по его мнению фактов.
Чтобы не обидеть правление пенсионного фонда к которому он относился с уважением, Мендельсон быстро сымпровизировал романс, а от сочинения увертюры отказался. За неделю до спектакля устроители пришли поблагодарить за романс. Они высказали глубокое сожаление по поводу того, что за столь короткий срок Мендельсон «не успел» сочинить увертюру, и выразили надежду, что он не преминет это сделать к их бенефису в следующем году. Задетый за живое, композитор написал заказанную увертюру за три дня, отрепетировал ее за оставшиеся три дня с оркестром и исполнил в день спектакля. Так родилось музыкальное произведение, вдохновленное не столько пьесой, название которой оно носит, сколько невольно нанесенным композиторскому самолюбию уколом.

Композитор Мендельсон
Феликс Мендельсон


Все же музыкальные образы увертюры «Рюи Блаз» удивительно конкретны, «театральны»: мрачная вступительная «тема рока» (ряд суровых аккордов, следующих с какой-то неумолимой неизбежностью) — и волевая, полная динамизма тема главной партии; легкая, окутанная дымкой таинственности побочная тема — и динамичная, задорная тема, завершающая экспозицию. Быть может, сам того не ведая, Мендельсон оказался в русле традиций, характерных для французского музыкального театра: увертюра драматически насыщена, исполнена высокой патетики, ораторского пафоса, и в этом можно услышать отголоски революционных бурь, потрясших Францию в конце XVIII века и нашедших отражение в творчестве таких разных композиторов, как Глюк, Керубини, Бетховен.

В Лейпциге Мендельсон вновь возвращается к мысли о сочинении оперы. Одно время его внимание привлекает сюжет из истории Столетней войны — осада Кале. Тема города, мужественно сражавшегося против превосходивших сил противника и терпевшего во имя патриотического долга голод и тяжелые лишения, кажется Феликсу достойным оперным сюжетом. Однако несколько позже этот замысел оставлен, как и многие другие. Если вспомнить, что желание написать оперу композитор лелеял в течение восьми лет (со времени возвращения из Италии и Франции) и что за это время он перебрал уйму тем, что за сочинение либретто для него брался такой опытный драматург, как Иммерман, что помогали ему в этом Клингеман и Девриент,— кажется непонятным, почему Мендельсон так и не нашел вдохновляющего сюжета.
Дело, вероятно, в том, что современные ему романтические спектакли и сентиментальные драмы не удовлетворяли композитора, требующего от любого вида искусства простоты и естественности. Мендельсон стремился выразить в музыке не коллизии порывистых и противоречивых характеров, а показанную в динамике многогранность единого образа. Как уже говорилось выше, бунтарство и новшества романтического театра были ему чужды. И если в одном случае, не найдя возможным написать оперу, он написал ораторию «Павел», в другом он обращается к близкому жанру кантаты. Так появилась симфония-кантата «Хвалебный гимн» (соч. 52), первое исполнение которой было приурочено к ознаменованию 400-летия со дня изобретения книгопечатания Гутенбергом. Торжество состоялось в церкви св. Фомы в 1840 году.
В Лейпциге Мендельсон часто выступает и как пианист— то с оркестром, то с сольной программой. Кроме того, он неизменный участник организованных Давидом квартетных вечеров, где исполнялись и фортепианные ансамбли.
Для сбора средств на установление мемориальной доски Баху он дает органный концерт. «В четверг,— пишет Мендельсон,— я дал в церкви св. Фомы органный концерт, из поступлений от которого будет оплачена мемориальная доска старому Себастьяну Баху, устанавливаемая здесь, перед школой св. Фомы. Я дал его солис-симо и сыграл девять номеров, под конец свободно импровизировал. Вот и вся программа. Хотя расходы и были довольно значительны, все же осталось более 300 талеров. Осенью или весной я еще раз повторю такую штуку, и тогда можно будет поставить хорошенький камушек. Правда, до этого я целую неделю исправно упражнялся так, что едва на ногах стоял и на улице вышагивал одни органные пассажи». (Дело в том, что на органе играют не только руками на мануальных клавиатурах, но и ногами на специально установленной под сидением исполнителя педальной клавиатуре. После длительных упражнений Мендельсон действительно мог «вышагивать» пассажи, идя по улице!). Мраморный памятник И. С. Баху, воздвигнутый Мендельсоном, и сейчас стоит рядом с величественной церковью св. Фомы.
Если к этому еще добавить обширную переписку с родными, друзьями, коллегами-музыкантами и немецкими любителями музыки (зачастую Мендельсон писал до двадцати писем в день), можно только удивляться его исключительной работоспособности.

Растущая музыкальная репутация Лейпцига как центра высокой музыкальной культуры привлекает многих исполнителей и композиторов чьи произведения неоднократно звучат в Гевандхаузе.
.Однажды, на другой день после приезда Хиллера, они с Феликсом были приглашены на лидертафель. Оба сочинили музыку на одно и то же стихотворение и предоставили возможность участникам лидертафеля отгадать авторов. Несмотря на просьбы приятелей, чьи предположения разделились, друзья честно хранили тайну и так и не признались в авторстве. Лишь много позже Мендельсон опубликовал свою песню под названием «Любовь и вино».
Много споров вызывали особенности новой фортепианной школы. Хиллер, который в Париже долгое время тесно общался с Шопеном и Листом, рекомендовал Феликсу ввести в партию рояля заканчиваемого им Трио ре минор (соч. 49) ряд новшеств — раскатистые арпеджированные пассажи, широкий охват всего диапазона звучания фортепиано, резкие, контрастирующие противопоставления регистров.
Мендельсон вначале спорил, но потом согласился с Хиллером. Именно в этот период композитор начинает задумываться над правомочностью безоговорочного требования одной только простоты и естественности в искусстве. Он пишет: «Ведь из отвращения к французам, которые взвинчивают свои мысли, желая сделать их интересными, можно впасть в другую крайность: боясь всего пикантного и пышного, в конце концов делаешь музыкальную мысль недостаточно дерзкой и интересной. То есть вместо опухоли рождается худосочие».
В устах Мендельсона, всегда крайне резко отзывавшегося о французских композиторах-романтиках, о рассудочности их творчества, о преобладании в нем привносимых извне умозрительных идей, это высказывание представляется особенно значительным. Не свидетельствует ли оно о пересмотре каких-то принципиальных творческих установок, которым он следовал до того? Не означает ли оно дальних подступов к новому стилю, развиться которому не было суждено ввиду преждевременной кончины композитора? Быть может — да. Но, может быть, и нет: ведь далеко не всегда допустимы прямые параллели между высказываниями художника — его эстетической платформой и провозглашенным им самим творческим методом с одной стороны и реальным творчеством — с другой.
Среди виртуозов, посетивших Лейпциг в эти годы, необходимо упомянуть скрипача Генриха Эрнста, пользующуюся большим успехом певицу Клару Новелло и «короля пианистов» — Ференца Листа.
Лист явился в Лейпциг после шумных триумфов в Вене и Праге. Мендельсон восхищался игрой Листа еще в Париже, и теперь продолжает по-прежнему высоко ценить его как пианиста, говоря, что он не слышал еще виртуоза, у которого музыкальное чутье доходило бы в такой степени «до кончиков пальцев» и изливалось бы из них так непосредственно, как у Листа. Когда стройный, изящный, элегантный Лист поднялся на эстраду Гевандхауаа, Феликс нагнулся к Хиллеру и серьезно сказал:
— Смотри: это явление — виртуоз XIX века!

Выступления Листа в Лейпциге окружала лихорадочная атмосфера: публика была взвинчена противоречивыми оценками прессы, необычно резким повышением цен на билеты. Чтобы сгладить все возникшие шероховатости, Мендельсон решил дать в его честь вечер. «Тут и пришло мне на ум,— пишет он матери,— что дурное впечатление легче всего устранить, если дать людям поглядеть и послушать его (Листа) вблизи; я, не долго думая, устроил в его честь вечер в Гевандхаузе на 350 персон с оркестром, хором, епископом, пирожными, «Морской тишью», «Псалмом», Тройным концертом Баха (Лист, Хиллер и я), хорами из «Павла», Фантазией на темы «Лючия ди Ламмермур», «Лесным царем»,1 с чертом и его прабабушкой — и тут все мы так развеселились и с таким чувством пели и играли, что потом люди клялись, будто более веселого вечера они не переживали, а моя цель была достигнута очень приятным путем».
1837—1840 годы были значительными для Феликса Мендельсона не одними только творческими радостями. В январе 1838 года Сесиль родила голубоглазого мальчика — вылитый портрет матери, как говорил счастливый отец. А вскоре вся семья собралась в Берлин, чтобы навестить мать и сестер Феликса и провести там часть его шестимесячного отпуска.
Музыкальная жизнь столицы Пруссии произвела на Мендельсона противоречивое впечатление. В оперном театре, где ставили оперу «Армида» Глюка, он был приятно поражен праздничным видом переполненного театрального зала, превосходной постановкой, безукоризненными хором и оркестром, управляемыми мастерской рукой Спонтини, и подумал с грустью, что в Лейпциге с его ограниченными средствами никогда не добиться чего-либо подобного. Но на другой день Мендельсон отправился на концерт, посвященный памяти Бетховена. Здесь он был настолько удивлен плохой игрой оркестра и пением солистов, что с тоской вспомнил Лейпциг и ставший ему родным Гевандхауз.
Больше всего его угнетает «атмосфера чиновничьего пруссачества, которая так пригодна для музыки, как смирительная рубашка для здорового человека».
Посещение множества других концертов не рассеяло первое тягостное впечатление, и, возвращаясь мысленно к прошлому, Феликс уже не только не жалеет, что на место директора Певческой капеллы ему в свое время предпочли Рунгенхагена, но даже радуется этому. Он ясно понимает, что не добился бы в Берлине того, чего достиг в Лейпциге. Из Берлина Мендельсон едет для руководства музыкальными торжествами в Кельн, где, согласно выработанной им программе, звучит оратория «Иисус Навин» Генделя и впервые исполняется кантата «На вознесение Христово» И. С. Баха. Программа руководимых Мендельсоном в 1839 году дюссельдорфских музыкальных торжеств также основывается на произведениях немецкой классики — исполняются «Мессия» Генделя и Торжественная месса Бетховена.
Неожиданное событие прерывает эту насыщенную трудом, творческими достижениями и тихими домашними радостями жизнь в Лейпциге, которую так любил Феликс. В 1840 году на прусский престол взошел Фридрих Вильгельм IV. Желая прослыть покровителем искусства, он решает создать в Берлине Академию изящных искусств с четырьмя отделениями — живописи, скульптуры, архитектуры и музыки. Директора каждого из них будут по очереди выполнять обязанности Президента академии. Для руководства музыкальным отделением новый король предполагает пригласить Феликса Мендельсона. Тайному советнику фон Массову поручается ведение переговоров. Однако последний, зная о привязанности Мендельсона к Лейпцигу и об его предубеждении против Берлина, решает прибегнуть к посредничеству брата композитора — Пауля. Фон Массов верно рассчитал, что для семьи Мендельсонов не могло быть более приятной перспективы, чем увидеть Феликса вновь проживающим на Лейпцигерштрассе, 3. Действительно, и Пауль и мать горячо уговаривают его переехать. Однако Мендельсон, при всей любви к родному дому, колеблется. Он твердо знает, что его теперешняя деятельность приносит значительную общественную пользу не только Лейпцигу, но и другим немецким городам, где он руководит музыкальными празднествами и фестивалями. Атмосфера прусской столицы, где большинство музыкантов в своей работе руководствовалось в основном личными интересами, а не истинной просветительской деятельностью, была для него неприемлемой. Неприязнь вызывала у него деятельность Спонтини, который, руководя оперным театром, все свои силы отдавал только постановке собственных сочинений, намеренно оставляя в тени оперы других композиторов, в том числе гениального Моцарта.

Все же, идя навстречу уговорам близких, Феликс приезжает в Берлин. Беседа с королем принесла мало радости. Этот монарх ежедневно носился с новыми прожектами, с удивительной легкостью забывая вчерашние. После многих дебатов пришли к решению, что Мендельсон в течение года подробно изучит положение музыкальных дел в столице и представит свои предложения по их реорганизации.
Вскоре король поручает Мендельсону написать музыку к спектаклю «Антигона» Софокла. Композитора увлекает образ царской дочери из проклятого богами рода Эдипа, жертвующей жизнью для того, чтобы отдать последний долг погибшему брату.
Во время сочинения перед Мендельсоном встает дилемма: попытаться использовать бытовавший в древнегреческом театре речитатив и те музыкальные инструменты, которые по своему звучанию близки к древнегреческим (флейта, труба, арфа), или использовать современные формы пения и состав оркестра. Композитор без колебания избирает второй путь. «Антигона» была поставлена в Потсдамском королевском театре с боль: шим успехом и вскоре обошла многие немецкие театральные сцены.
Вместе с тем, как и ожидал Феликс, в прессе появляются статьи, ставящие под сомнение правильность его трактовки драмы Софокла. К этой полемике Феликс относится чрезвычайно спокойно. Профессору Зигфриду Дену, предложившему ему свою защиту в одной из берлинских газет, композитор отвечает любезным отказом, мотивируя его тем, что «взял себе за правило никогда не выступать в печати в защиту своих произведений и не вдохновлять друзей или доброжелателей на подобные поступки». Руководствуясь теми же взглядами, он через два года, при постановке «Антигоны» в парижском театре «Одеон», отказывается от принятого в театральном мире обычая преподносить подарки исполнителям главных ролей и наиболее влиятельным музыкальным критикам. В письме, написанном по этому поводу, четко вырисовывается глубокая принципиальность Мендельсона как человека и музыканта: «С самого начала своей музыкальной карьеры я решил четко разграничить свое положение музыканта от своего положения частного лица и никогда не пытался содействовать профессиональным успехам своим состоянием. Точно так же я не хочу при помощи материальных стимулов добиваться благожелательности общественного мнения. Моя дружеская признательность тем, кто интересуется моей музыкой, была бы отравлена, если бы я знал, что достиг ее подарками. И хотя эта мода общепринята и взята на вооружение рядом крупных композиторов, я хочу остаться верным своему принципу».

Положение Феликса в Берлине оставалось неясным. О первоначальном проекте создания Высшей музыкальной школы, которая должна была явиться основой музыкального отделения Академии изящных искусств, король давно перестал думать. Исполнение оратории «Павел» и «Хвалебного гимна» встретило в прусской столице прохладный прием.
Между тем начатые еще в конце 30-х годов хлопоты Мендельсона по организации консерватории в Лейпциге на средства, завещанные королю Саксонии одним богатым коммерсантом, подходили к благополучному завершению. Годичный срок пребывания в столице приближался к концу, и композитор все больше мечтает о возвращении в Лейпциг. Перед этим он дирижирует на ежегодном музыкальном празднестве в Дюссельдорфе и совершает вместе с Сесиль очередную поездку в Англию. Здесь он всегда самый желанный гость, но, пожалуй, еще ни разу ему не был оказан столь восторженный прием.
Особый успех выпал на долю Шотландской симфонии (соч. 56)—как и Итальянская, она была впервые публично исполнена в Лондоне (1842 г.). В ее основу легли наброски, сделанные Феликсом еще во время пребывания в Шотландии в 1829 году. Но работа затянулась, и лишь сейчас, тринадцать лет спустя, композитор счел ее готовой для представления на суд широкой аудитории.
Симфония открывается медленным вступлением. В музыкальной драматургии произведения ему отведена важная роль: оно конкретизирует «обстановку», в которой будут в дальнейшем развиваться музыкальные события. Тема его проникновенно лирична, но вместе с тем в ней, как и в Анданте Итальянской, ощущается отрешенность, словно речь идет о переживаниях давних и только оживающих в воспоминаниях. Свойственная народным балладам повествовательность обретает характер «омузыкаленной» речевой патетики. Здесь же, во вступлении, кристаллизуется основной тематизм симфонии: начальная интонация, характерная и для городской романсной лирики, и для «Песен без слов» самого Мендельсона, в разном обличье встретится во всех ведущих темах произведения.
Наиболее близка вступлению главная тема первой части. Поначалу и она окрашена элегически, но постепенно «рассказ» становится все более взволнованным, драматически насыщенным. Очень интересна композиционно побочная партия. В сонатной форме это обычно лирический центр первого раздела (экспозиции), тематически противостоящий моторной главной партии. Действительно, в Шотландской симфонии появляется распевная мелодия широкого дыхания, но звучит она на фоне предыдущей темы, как подголосок к ней.
В этой части следует отметить слияние классического и романтического принципов музыкального развития: характерное для романтиков «расцвечивание» основной темы, представление ее в разных ракурсах, при различном «освещении», и типично классическое нарастание драматизма, вплоть до последнего раздела — коды.
Переломный момент в развитии симфонии — неожиданное появление темы вступления. Она «переводит» действие в область причудливых фантастических образов романтического скерцо. В его мелодиях оживают ладовые обороты шотландских народных песен, а в оркестровке— тембры народных инструментов (в частности, шотландской волынки). Острый «пунктирный» ритм придает музыке почти видимую конкретность (как часто этот ритм использовался романтиками для музыкального «изображения» битв, погонь, скачек и других бурных, захватывающих событий!).
Медленная третья часть (Адажио) вновь воскрешает образы вступления: опять звучит взволнованная, патетически приподнятая «речь», словно призывающая к сосредоточенному вниманию. Композитор во власти сумрачных картин шотландской природы, трагических событий, связанных с Марией Стюарт: появляются скорбные интонации, вызывающие представление о траурном шествии. Все же музыка не становится трагедийной в подлинном смысле слова: в ней главенствуют меланхолические настроения, глубокий лиризм; по существу, третья часть симфонии — тоже своего рода песня без слов, только для оркестра.
Ярким контрастом звучит полный динамики финал. Рассказ о боевых подвигах чередуется в нем с панорамой народного праздника. Сам композитор первоначально определил эту часть как «Воинственное аллегро», но впоследствии заменил обозначение темпа на «Предельно быстрое аллегро». Действительно, несмотря на яркость «ратных» музыкальных образов, преобладает все же настроение ликования, торжества, всеобщей радости. Это особенно подчеркнуто в величественном апофеозе, венчающем все произведение.
Кроме интонационно-тематической общности отдельных частей, Мендельсон пользуется еще одним важным средством их драматургического сближения: все части симфонии следуют одна за другой без перерыва. Незавершенной кажется первая часть, заканчивающаяся темой вступления: внезапно, словно вихрь, возникает скерцо. Из его «растаявшего» звучания «выплывает» проникновенная тема Адажио. А когда музыка Адажио «исчерпывается», ее сменяет залитый солнечным светом финал.
Стремление как можно теснее слить отдельные части симфонического цикла, превратить его в крупное одночастное произведение — характернейшая черта музыкального романтизма. И Мендельсону здесь принадлежит бесспорный приоритет: своими симфониями, особенно Шотландской, он открыл путь к одночастной программной романтической симфонии.

В Букингемском дворце композитор был тепло встречен молодой королевой Викторией и ее мужем принцем Альбертом, страстным любителем органной музыки. Втроем они подолгу музицируют. Принц и Феликс поочередно играют на органе, а королева поет песни Мендельсона. Если к этому еще добавить радость от общения с Клингеманом и Мошелесом, от того, что он может показать милой Сесиль достопримечательности английской столицы и ее красивых окрестностей, становится ясным, почему у Феликса впервые за многие месяцы хорошо и спокойно на душе. Это приподнятое настроение не покидает композитора и в Швейцарии, куда он направляется вскоре после лондонских выступлений. Впереди его ждет объяснение с королем и, судя по всему, окончательное освобождение от «внимания» прусского венценосца.
На деле, однако, все оказалось гораздо сложнее. Когда Мендельсон попросил у короля разрешения покинуть Берлин, поскольку план создания музыкального отделения Академии канул в Лету, Фридрих Вильгельм выдвинул новое предложение: он создает в Берлине музыкальный коллектив, состоящий из хора и оркестра, куда войдут высококвалифицированные артисты. Этот ансамбль будет исполнять под управлением Мендельсона церковную музыку, кантаты и оратории. Пока этот коллектив не создан, Мендельсон волен ехать куда угодно, но потом должен вернуться в Берлин.
Композитор не решился на категорический отказ и, формально оставшись на службе короля с пышным званием генералмузикдиректора, уезжает в ставший ему близким Лейпциг.