В. Сафошкин - Лидия Русланова
  Музыкальная литература
Книги, литература, ноты
   
  Ноты к песням Руслановой
 

 

 

 

Глава II
НА КРЫЛЬЯХ ПЕСНИ

 

 

Вы пели «Вниз по Волге-реке». Я смотрел на экран, слушая вас, и не в силах был сдерживать слезы. В этот вечер больше уже ничего не мог слушать. В душе звучала песня. И голос. Несравненный, волнующий голос.
Сколько чувства. Казалось, поет сама Россия.
Большое-пребольшое спасибо вам! Какой вы дорогой человек!
А. Гражем, г. Вильнюс (Из писем к Л.А. Руслановой. — B.C.)

В теперь уже очень далеком 1929 году встретила Лидия Андреевна на своем жизненном пути Михаила Наумовича Гаркави — одного из самых талантливых и знаменитых конферансье на отечественной эстраде. Они поженились и стали давать совместные концерты. Популярность Гаркави в то время была огромна, и вполне естественно, что брак с ним позволил Руслановой в значительной степени «раздвинуть» свои эстрадные горизонты и концертные границы, а известность Лидии Андреевны стала расти, как говорится, не по дням, а по часам.

Михаил Наумович Гаркави
Один из самых знаменитых конферансье Михаил Наумович Гаркави 13 лет был мужем Лидии Руслановой


Но давайте все-таки остановимся на личности. Михаила Гаркави, которого считали самым остроумным и находчивым эстрадным артистом. По оценке знаменитого Бубы Касторского — Бориса Михайловича Сичкина — «.он был, что называется, конферансье от Бога». Ведь кто, кроме Михаила Наумовича, мог в Центральном Доме работников искусств проводить легендарные бои со зрителями, когда люди из зрительного зала задавали ему провокационные вопросы, а он экспромтом мгновенно на них отвечал. В девяноста процентах это были очень остроумные ответы, и в конце концов зрители бывали вынуждены признать свое поражение.
«.Он запомнился мне простым, добродушным, интересным человеком. В Одессе говорят, что хорошего человека должно быть много, то есть он должен быть крупным. Если судить по этому критерию о Гаркави, можно сказать, что он был замечательным человеком. Огромный, в полном смысле необъятный человек, Гаркави в то же время обладал необъяснимой легкостью. На сцену он всегда выбегал легко и ловко, словно не было его гигантского веса.
У Михаила Наумовича была страсть к вранью, причем абсолютно бескорыстная. Он не преследовал никакой цели, а просто любил придумать историю, долго рассказывать и верить в это.
Не помню по какому поводу, я однажды вспомнил разведчика Зорге.
Гаркави реагировал мгновенно:
— Рихард Зорге? Это же мой самый близкий друг. Когда разоблачили шпиона, работавшего на ЦРУ,
полковника Пеньковского, то Гаркави, оторвавшись от чтения газеты, сказал:
— Пеньковский без меня не садился ужинать.
В эту минуту он не задумывался, чем рисковал, если бы среди нас сидел какой-нибудь стукач. Заговорили с ним о футболе — он тут как тут.
— Борис, я -был в первой сборной Советского
Союза центральным нападающим, — однажды признался он мне.
Дело не в том, что я знал все фамилии игроков сборной Советского Союза, а видел фотографии Михаила Наумовича Гаркави в детстве, где он был таким толстым, что ему наверняка не удавалось играть даже во дворе.
По его рассказам, он был главным хирургом фронта в гражданскую войну. Михаил Гаркави действительно учился в медицинском институте и закончил два курса. Возможно, и работал во время войны, но максимум как медбрат.
Однажды у нас были совместные гастроли в Ленинграде. Тогда я еще не знал о его страсти к выдумыванию всевозможных историй, и он меня как новичка подцепил и начал рассказывать свои фронтовые похождения. Одну из баек я воспроизвожу.
«Во время войны я, один высокий чин из политуправления Красной Армии генерал Шикин и группа артистов Московской эстрады на самолете «Дуглас» летим в осажденный Ленинград вдохновить наших бойцов. Я — начальник группы, у меня пистолет парабеллум и в палке спрятан партийный билет.
Дело в том, что Гитлер поклялся убить двух человек: Сталина и меня. Видно, я ему своими шутками, частушками сильно досадил.
Летим. Все нормально. Вдруг меня подзывает летчик и говорит, что над нами кружатся два «мессершмитта». Я говорю летчику, чтобы он снизился, а сам пошел к пулемету. Артисты все дрожат. Шикин стал бледным как полотно. «Мессершмитт» вдет в пике. Я — очередь по нему. Второй заходит — я по второму. Мысль у меня только одна: хоть бы не кончились патроны. На улице сумерки, по моим подсчетам, мы должны быть под Ленинградом.
Пока я вел бой с «мессершмиттами», совсем стемнело. Немецкие летчики развернулись и оставили нас в покое. Летчик подошел ко мне и сказал, что, пока он маневрировал, бензин кончился. Я принимаю решение и приказываю посадить машину в поле. Мы благополучно сели, и я вижу, что мы сели на минное поле. Все артисты в шоке, Шикин, бледный, как полотно, смотрит на меня, какое я приму решение.
Я вышел из самолета и думаю: что делать? Вести людей по минному полю? Я не имею права ими рисковать. Оставаться на поле до рассвета опасно — могут разбомбить.
Принимаю решение идти самому. Далеко на горизонте вижу неяркие огоньки. Значит, землянки. Пошел на огонек по минному полю. Шел долго, но это не страшно для меня, так как в свое время на всесоюзных соревнованиях я был победителем по ходьбе на двадцать километров. Темно, ни зги не видно.
Подхожу к землянке и думаю: «Кто? Наши или немцы?» Короче, вытаскиваю парабеллум, взвожу курок. Открываю ногой дверь, как леопард впрыгиваю в землянку и слышу крик:
— Гаркави, родной!!!
Это были наши».
Михаил Гаркави рассказывал эту байку медленно, смакуя, поглядывая на меня в паузах, давая мне возможность восторгаться его мужеством, находчивостью и полководческими способностями.
Я все думал, как можно увидеть минное поле, да еще в темноте? Как можно отогнать два «мессерш-митта» чапаевским пулеметом, которого не было? Но воображение Гаркави позволяло смоделировать любую ситуацию. Убежден, что мысленно он мог себя представить даже Анкой-пулеметчицей».

Лидия Русланова - песни
«.Ох ты, бабонька молоденькая, Чернобровая, пригоженькая.»

Один из корифеев нашей эстрады Роман Иванович Романов в начале своей артистической карьеры тоже «попал на удочку» фантазий Михаила Гаркави.
«.Утром мы встретились с Гаркави в буфете гостиницы «Европейская» (в Санкт-Петербурге. — B.C.), — вспоминал Роман Иванович.
Дорогой, красивый фарфор, хрусталь, расставленный в буфете, вежливый тон буфетчика — все располагало к вальяжной беседе.
— Должен вам сказать, Ромочка, — начал разговор Михаил Наумович, закуривая сигарету после кофе, — здесь много лет тому назад я жил вместе с чемпионом мира Алехиным.
Я, конечно, раскрыл глаза от удивления.
—.И я хочу похвастаться: мы сыграли с ним несколько партий, и я, вы мне не поверите, одну из них выиграл!
Меня удивило не то, что он выиграл (Гаркави хорошо играл в шахматы), а то, что чемпион мира Алехин, как я знал, все эти годы был в эмиграции и никак не мог жить в этой гостинице. Но убежденность, с которой Гаркави рассказывал, заставляла в это верить даже стоявшего за стойкой буфетчика, повидавшего за свою жизнь в гостинице немало разных фантазеров и чудаков.
Мне казалось, что он все это рассказывает не мне. Он любил хорошо, вкусно поесть и благодаря своему рассказу надеялся получить от буфетчика «особое внимание». И когда мы уже выходили из буфета, буфетчик вслед уходящему Гаркави сказал:
— Приходите вечерком, я попробую достать свежих раков и холодненького пива.
Я понял, что расчет Гаркави был правильным.»
Вот таким выдумщиком был М. Гаркави. А вообще-то поначалу он хотел стать врачом и поступил в МГУ на медицинский факультет. Бросил. Поступил в Московское филармоническое училище, по окончании которого получил приглашение во МХАТ, который сменил на Камерный театр, а тот, в свою очередь, на Ленинградский театр сатиры. Но его больше привлекала эстрада, юмор, шутки, импровизации. И он работал конферансье в театре-кабаре «Не рыдай», после — в знаменитой «Синей блузе», эстрадном театре «Эрмитаж».
Михаил Гаркави неплохо пел. Он известен как один из первых исполнителей песни «Синий платочек», правда, еще в старом варианте Якова Галицко-го. А совсем недавно от моего друга Леонида Шеме-ты, занимающегося историей популярных песен, я узнал, что знаменитую утесовскую «Песню старого извозчика» первым в концертах стал петь Михаил Наумович. Причем делал это так мастерски, что Леонид Утесов, увидев этот номер в концерте, пришел в восторг, а впоследствии сделал свою версию этой песни и записал ее на патефонную пластинку.
Всюду, где бы ни выходил на сцену Михаил Наумович, он умело и непринужденно создавал атмосферу праздничности, остроумия и искрящегося веселья. За это его и любили миллионы зрителей.
Как и Лидия Русланова, Михаил Гаркави отличался гостеприимством и хлебосольством. Об этом мне довелось слышать от многих артистов, работавших в свое время в одних концертах с Михаилом Наумовичем. Приведу воспоминание заслуженного артиста России Николая Николаевича Рыкунина, наверняка известного многим читателям по знаменитому эстрадному дуэту А. Шурова и Н. Рыкунина.
«.Однажды Гаркави пригласил меня на пироги. Мне, конечно, было очень приятно пойти к нему домой, а тем более познакомиться с его женой — Лидией Андреевной Руслановой. Я видел ее на концертах, но знаком не был. Однако она встретила меня приветливо и, когда Михаил Наумович хотел меня представить, сказала: «Да я его знаю, он с Шуровым выступает в дуэте. Проходи и будь как дома», — и вышла куда-то.
Мы сели к столу, на котором вскоре появились очень вкусные пироги с визигой. Я обратил внимание на огромную картину, видимо, голландского художника — натюрморт в золотой раме. Когда к нам присоединилась Лидия Андреевна, я спросил ее: «Чья это картина висит над столом? Извините, я не знаток живописи, хотя у нас дома были замечательные картины. Но я тогда не обращал на них внимания. А когда подрос, то мама меня водила в Музей Кремля Ростова Великого».
Лидия Андреевна похвалила меня за то, что я помнил картины ростовского музея, потом взяла меня за руку и, как школьника, повела в другие комнаты, где висели полотна замечательных художников. «Вот это, — говорила она, — городские пейзажи Ростова Великого кисти Юона, а вот работы Грабаря.» Она увлеченно и подробно рассказывала мне о прекрасных работах известных художников. Я тут же дал себе слово, что начну ходить по музеям и заполню пробел в своем образовании.
Мы вернулись к столу, где нас поджидал Михаил Наумович. Тут зазвонил телефон, и Гаркави радостно закричал в трубку: «Илюша! Я слушаю. хорошо». Закончив говорить, объяснил нам: «Звонил Набатов, просил одолжить ему 100 рублей. Сейчас забежит к нам с запиской его брат Леня».
Я стал прощаться, и как раз пришел Леня Набатов. Михаил Наумович, обращаясь ко мне, сказал: «Ну, с Леней я вас знакомить не буду, надеюсь, вы его знаете, скажу только в общих чертах: он пианист, аккомпанирует Илье Набатову и по совместительству его брат». Леня передал записку. Михаил Наумович прочитал ее и воскликнул: «А почему так вздорожало? Илья просил сто, а в записке написано пятьсот?»
Смирнов-Сокольский, Набатов и Гаркави жили неподалеку и были друзьями. В артистической среде постоянно рассказывались бесчисленные истории о Гаркави на сцене и за кулисами. Я слышал, например, что однажды он немного опоздал на какой-то концерт, выбежал на сцену (он именно выбегал на сцену, несмотря на солидный вес) и обратился к публике:
— Извините за опоздание. Я был у доктора — терапевта, что-то плохо себя почувствовал.
Из зала кто-то крикнул:
— А вы к ветеринару не обращались? Михаил Наумович с болезненной гримасой ответил:
— Обращался. Но он сказал мне: «Какой идиот тебя ко мне направил?»
В другой раз, выступая в саду «Эрмитаж», Гаркави, появившись на сцене, еще не успел сказать ни слова, как в зале раздался одинокий громкий свист. Он подождал мгновение и обратился в зал к невидимому нарушителю тишины:
— Скажите, какая разница между свистком паровоза и свистком зрителя в зале? Не знаете? Я вам помогу: паровоз, прежде чем тронуться, свистит. А вы, кажется, наоборот.
Помню лишь один случай, когда Михаил Наумович не сумел ответить остротой на остроту. Дело было так. Со сцены он заметил, что по залу идет запоздавшая пара, и обратился к ним со словами:
— Пожалуйста, пожалуйста, проходите, а то я уже думал, что вы вообще не придете. Ну когда женщина опаздывает — это понятно, она хочет показать свой туалет. А вот интересно, что хочет показать нам сегодня этот мужчина?
А мужчина, глядя в билеты, как бы для себя, но довольно громко произнес:
— Боже мой! Боже мой! Такие дорогие билеты и такие дешевые остроты! — что вызвало смех в зале.
Гаркави не сумел быстро найти ответную шутку и ретировался за кулисы, — говорили, что даже уехал домой. Выходит, бывают и у мастеров неудачи.
Но вернемся к Лидии Андреевне Руслановой. Скорее, к тому, что в начале тридцатых годов в стране самое широкое распространение приобретает радио, а концерты любимых исполнителей, спектакли ведущих театров, передаваемые по трансляции, притягивают к черной тарелке репродуктора жителей по всей России. Лидия Русланова, в числе первых пришедшая со своей русской песней в студию Всесоюзного радио, становится поистине всесоюзной знаменитостью.
В эти годы ее много записывают на граммофонные пластинки. И они расходятся миллионными тиражами. Поэтому голос певицы хорошо был знаком всем в самых отдаленных уголках. Порой это приводило к довольно смешным ситуациям. Лидия Андреевна вспоминала, что как-то во время сибирских гастролей она, воспользовавшись хорошей погодой, решила перед концертом походить по кедровнику, но неожиданно в незнакомой тайге заблудилась.
На счастье, встретился лесник, который привел ее в свою деревню. Как и полагалось по законам сибирского гостеприимства, он усадил гостью за стол, угостил пельменями, чаем, а потом, в довершение всего, поставил на патефон пластинку с песнями Лидии Руслановой. Пришлось открыться. Ее уговорили петь, а после всей деревней на десяти подводах провожали и не могли до конца поверить: «Сама Русланова!»
«Своим искусством, — писал композитор Анатолий Новиков, — Лидия Андреевна Русланова продолжил а традиции лучших звезд русской эстрады начала XX века, и прежде всего Надежды Плевицкой. Помимо известных русских песен, никогда не сходивших с концертной эстрады, Русланова возродила широко популярные в начале века и одно время занесенные в разряд «мещанских» так называемые городские русские песни — «Раскинулось море широко», «Шумел, горел пожар московский», «Когда б имел златые горы», каторжные — «По диким степям Забайкалья», «Глухой, неведомой тайгою», — и песни фабричные и солдатские».
Многие мастера сцены, в среде которых нечасто восхваляют своих товарищей по искусству, говорили о Л. Руслановой как о редком, удивительном самородном таланте. Старейшина советской эстрады Алексей Григорьевич Алексеев, размышляя на страницах своей книги «Серьезное и смешное» о мастерах эстрады, выделял Лидию Русланову как певицу особо одаренную.
«Все свое мастерство, весь огромный темперамент вкладывает она в каждую песню. Много-много раз приходилось мне стоять на эстраде радом с Руслановой, и я видел, как при первых же звуках ее широченного, могучего, страстного, захватывающего «русского меццо-сопрано» зал замирал, глаза улыбались — рождалась радость.»
Русланова любила и берегла русскую песню, была чрезвычайно взыскательна к искусству эстрады вообще и к отдельным исполнителям в частности.

Русланова - песни

ноты к песням Руслановой
Ямщики и извозчики — герои ее песен


«Как-то в свободный день пошли мы с Руслановой в Ростовский дом работников искусств на концерт заезжей певицы, — вспоминал известный журналист, драматург Матвей Грин. — Тогда в моде были «песенки настроений», интимные песни. На сцене был притушен свет, и актриса, закутанная в старинную шаль, что-то шептала, слышен был рояль и изредка — какие-то «всхлипы и стоны» певицы. Русланова слушала молча, а под конец сказала:
— Пойду поговорю с этой шепталкой!
— Ну, сейчас ты увидишь, что такое руслановский характер! Пойдем и мы, а то ведь Лида и прибить может за такое пение! — сказал Гаркави.
Русланова, не давая певице возразить (да та и не пыталась), выговаривала:
— Песню надо петь, а не шептать! Если голоса нет — садись в зал, других слушай! Конечно, ты про любовь поешь, тут кричать вроде бы ни к чему, но хоть любимый-то твой признания должен услышать?! И потом, что же ты поешь, любезная моя? Что же это у тебя любовь какая-то неудачная: он ушел, она изменила, они не встретились. А радость-то где же? А дети-то откуда берутся? И еще — ты там объявляешь: народная песня Сибири! Ты, моя любезная, народную песню не трогай! Она без тебя обойдется, и ты без нее проживешь! Вот так, моя любезная!
В 1933 году «Крестьянская газета» в одной из деревень Рязанской области решила при поддержке сельсовета установить адреса всех уехавших в разное время односельчан и пригласить их на деревенский «сход», чтобы посмотреть, каких успехов они добились в жизни. Оказалось, что многие из них стали инженерами, врачами, военачальниками, художниками, крупными государственными служащими и даже, как оказалось, академиками. Эта необычная акция привлекла внимание приехавших в деревню не только наших знаменитых писателей Алексея Толстого и А. Новикова-Прибоя, но и классика французской литературы Анри Барбюса, прибывшего по этому случаю вместе с ними.
Деревенский «сход» прошел, что называется, на одном дыхании: выступали земляки — ныне жители больших городов — и рассказывали о своей жизни и работе, о том, что дала им родная школа, деревенская закалка.
Когда начался концерт и пришел черед выступать Руслановой, она, прежде чем петь, сказала примерно следующее:
— Я не из вашей деревни, я родилась далеко отсюда, и все равно — я на этом празднике не чужая.
А потом она пела, пела много и очень душевно. Зрители не отпускали ее со сцены. Лидия Андреевна кланялась земным русским поклоном, благодарила и снова пела. И тут на сцену вышла старая крестьянка, обняла артистку и сказала:
— Русланиха! Я раньше тебя все по «тарелке» слушала — сынок радио в избе приладил, а теперь вот живую тебя вижу. Ладная ты баба, а уж голос — ну просто золотой, так моя покойница матушка пела.
— А что она пела? — спросила артистка.
— А вот эту. — И старуха тихонько затянула: «Ой, при лужке, при лужке.».
Русланова подхватила. Старуха прибавила голоса, певица — тоже. И так стояли они посреди сцены — две русские бабы, труженицы: одна — на колхозной ниве, другая — на ниве искусства, и в зал неслась их песня.
— Ты пой, ты больше пой, душа-девица (она так и сказала — душа-девица!), народ, Андреевна, тебя очень одобряет. — И эти слова звучали как самая великая оценка нелегкого актерского труда».
На одном из своих творческих вечеров в Центральном Доме работников искусств Матвей Грин вспоминал еще об одном, весьма редком даже по меркам того, довоенного времени, мероприятии — Первом Всесоюзном слете колхозных конюхов, организованном Народным Комиссариатом земледелия и Центральным Комитетом комсомола.
Русланова и Гаркави приняли живейшее участие в этом деле — сами отбирали и артистов, и репертуар. Концерт вел Гаркави, а Русланова пела в самом конце второго отделения. Выйдя на сцену и по своему обыкновению низко поклонившись зрителям, сказала:
— Ребята! Говорят, про вас, конюхов, ямщиков, есть чуть не восемьдесят песен, я столько, конечно, не знаю, но песен десять я вам спою!
И она пела долго, радостно — это был ее зритель, души не чаявший в своей артистке.
Какой-то паренек с Терского конного завода все уговаривал Русланову прямо «сей момент» ехать к ним:
— Попоешь, сколько захочешь! А уж мы тебя на тройках прокатим, и на серых, и на вороных, и на каурых — на каких душа пожелает!
А другой бородач говорил артистке:
— Андреевна! Я тоже чуток спиваю! Ну мабуть, не як ты — послабже. Да я людям редко спиваю, я ночью коням пою. Слухают меня кони! Ох и опухают!
Ее окружила толпа зрителей; песня так сблизила их, что они могут ей все сказать: и про работу, и про семью, и думы свои поведать, и радостью поделиться! Она для них была своей, подлинно народной артисткой!
Поклонниками песенного таланта Лидии Руслановой были Максим Горький и Василий Качалов, Леонид Утесов и Михаил Яншин, Иван Козловский и Надежда Обухова, Михаил Михайлов и Клавдия Шульженко. Что и говорить, любили ее все, от простого колхозника до великого ученого.
На одном заседании в Колонном зале в президиуме сидел Семен Михайлович Буденный. Заседание окончилось, и его пригласили остаться на концерт.
— А кто будет петь? — спрашивает Буденный. Отвечают: такие-то и такие-то.
— А где же Русланова?

— Руслановой в программе нет. Русские песни будет петь другая певица.
— Других я знать не хочу. Я знаю только Русланову.
И ушел.
Дочь другого маршала Эра Георгиевна Жукова вспоминала, что ее легендарный отец под настроение включал проигрыватель и слушал песни военных лет. Особенно Георгию Константиновичу нравился голос и репертуар Лидии Руслановой.
Пела Лидия Андреевна и в так называемых кремлевских концертах перед правительством, генералитетом и вождем. На одном из таких выступлений, после исполненного песенного номера ее пригласили к столу, где восседал Иосиф Сталин.
— Угощайтесь, — предложили певице.
— Я-то сыта, а вот моих земляков в Поволжье накормите! Голодают.
— Рэчистая, — буркнул Сталин, и с тех пор на подобные выступления Лидию Андреевну не звали.
Лидия Андреевна была человеком твердого и несгибаемого характера. Она всегда оставалась верной своим принципам и в искусстве, и в жизни, верила в торжество правды. И это, вероятно, наполняло ее песни такой силой. Никогда не выносила она на эстраду ничего расплывчатого, сюсюкающего, неопределенного — ей и в голову не могло прийти, что такие краски можно использовать на сцене.
Знаменитый артист эстрады Николай Павлович Смирнов-Сокольский, друживший с певицей, писал о ней:
«У нас есть великолепная певица Лидия Русланова. Я убежден, что такого мастера народной песни не было на старой эстраде. И я не мог бы назвать другую певицу или певца, кроме, может быть, Утесова с советской песней, кто бы обладал таким же секретом безраздельного владения аудиторией.
В чем же основа ее успеха? В голосе? Да нет, я знал певиц и с более богатыми вокальными данными. В чем же? Мне думается, прежде всего в любви к русской песне, к русскому народу, ее создавшему, в любви, которая звучит в каждой ноте, в каждом слове, спетом Руслановой с эстрады. Это была страстная вера в то, что она поет, это было то самое «верю», которое сказал бы Станиславский, а он, кстати сказать, так о ней самой говорил.
И, конечно, важен был внешний облик артистки. Русланова пела в каком-то, может быть, этнографически не особенно верном, но все же в русском костюме. И когда она выпевала слова «Меж высоких хлебов затерялося небогатое наше село», то и костюм, и манера исполнения, и весь внешний облик соответствовали песне, сливались с нею. А разве кто-нибудь сказал нашим эстрадным исполнителям, что петь эту же самую песню в бальном, оголенном до очевидной недопустимости «парижском» туалете не подобает? А ведь поют! Поют в таком виде и русскую песню, которая называется «У колодца.». А зрители сидят и думают: а что в таком костюме можно делать у колодца?»
Русланову любили. Города стояли в очереди на ее концерты. Она выходила на сцену и отдавала себя людям — и в клубном зале, и в консерватории, и в Зеленом театре Парка культуры, и в цехе завода, — и каждый звук ее мощного голоса находил отклик в сердцах людей.

 

 
 
Наверх

 

Главная