Ежегодник - В мире музыки - 1986г.

Музыкальная литература

С.Рахманинов - ноты



Книги, литература, нотные сборники

 

Сергей Рахманинов

ВОСПОМИНАНИЕ О РОДИНЕ

 

 

Лето 1935 года. Сергей Васильевич Рахманинов проводит его, как обычно, на своей швейцарской «даче» — вилле «Сенар». Музыкант—на вершине своей карьеры; концерты его повсюду собирают огромную аудиторию, вновь и вновь утверждая за ним славу первого пианиста современности. Но нет покоя сердцу художника: с небывалой интенсивностью работает он над новым большим произведением. Только вот что странно: ни в одном из писем той поры — личных или деловых, ни в одном из интервью (на которые Рахманинов, правда, был скуп в годы эмиграции) не найдем мы упоминания о новом замысле. Кажется, словно обдумывая его, композитор сознательно ушел в себя, стараясь не нарушать тишины своего внутреннего мира, не спугнуть драгоценный образ Родины, оставленной почти два десятилетия назад—образ, который никогда не покидал его. Да, думы о Родине всецело владеют им—прославленным, находящимся на вершине, но вместе с тем — в конце пути. В этом не остается сомнений ни у кого из слушающих музыку, начатую в то лето в «Сенаре».
Но это — позднее. А тогда, до середины сентября — ни слова. Лишь потом, уже после завершения «отпуска», с досадой: «Работы своей так и не кончил. Наготове только две трети. Надо бросать и садиться за рояль». И еще, чуть позже: «Я окончил начисто две трети, а последнюю треть работы — вчерне. Если принять в соображение, что первые две трети взяли 70 дней напряженной работы, то для последней трети—35 дней — времени уже нет. Начинаются разъезды и надо прибавлять игру на рояле. Таким образом работа откладывается до будущего года»,—сетует артист.

Да, насыщенный концертный график, вызванный необходимостью постоянно зарабатывать на жизнь, не позволял Рахманинову на протяжении сезона посвящать сочинению музыки ни минуты. Поэтому возобновить начатое ему действительно удалось только следующим летом. Наконец, 30 июня 1936 года он пишет сестре жены С. А. Сатиной: «Все же работу свою я вчера утром кончил, о чем тебе первой сообщаю. Это симфония. Первое ее исполнение обещано Стоковскому. Кажется в ноябре. Всеми помыслами благодарю бога, что мне это удалось сделать». А в конце этого письма, словно освободившись от данного себе слова, добавляет: «Насчет Симфонии секрета делать не нужно. Можешь сказать, кому хочешь».

Так родилась Третья симфония — обжигающе ясная, неизбывно русская, полная красоты и печали. Здесь, может быть, как никогда у Рахманинова, с неприкрытой рельефностью выступают элементы национального мелоса, составляющие основу ее тематизма и не оставляющие сомнений: образ Родины словно врывается в сознание слушателя с первых же звуков, вновь и вновь утверждается ее лейттемой, появляющейся в каждой части. И если автор никогда не раскрывал программного содержания своей лебединой песни, то не может быть сомнений, что к ней в полной мере относятся слова, сказанные им на чужбине: «Музыка композитора должна выражать дух той страны, где он родился, его любовь, веру, содержание любимых книг, картин. Я русский композитор, родина определила мой темперамент и мироощущение». Именно такова Третья симфония—выдающееся создание замечательного русского композитора.

Первым исполнил новое произведение, как и предполагалось, Леопольд Стоковский в Филадельфии. Слушатели приняли его, судя по свидетельствам очевидцев, овациями. Газеты сообщали, что «искренность и оригинальность произведения, сочетание блестящей техники и мастерства оркестровки вызвали горячий восторг аудитории». Констатировали:«По окончании Симфонии публика долго не покидала зал, продолжая аплодировать, пока, наконец, Рахманинов не появился на эстраде». Симфония быстро вошла в репертуар крупнейших дирижеров, в числе которых были Ю. Орманди, А. Родзинский, Д. Мит-ропулос, Т. Бичем, Г. Вуд.

В целом публика продолжала принимать музыку Рахманинова тепло, сочувственно, иногда даже восторженно, но среди рецензентов она вызвала разногласия. Одни находили в ней высокие достоинства, другие, напротив, считали, что автор тут не поднимается до своих прежних вершин. Примечательно высказывание критика Л. Джилмена: «Здесь все то же мрачное настроение, то смягченное нежной лирикой, то оживленное едким юмором». В самом деле: могла ли эта, столь русская и столь ностальгическая музыка найти живой, адекватный отклик в американской аудитории — пусть даже благожелательно настроенной к Рахманинову, а паче того — среди американских критиков? Конечно, нет! Вот почему с такой болью писал композитор своему другу В. Р. Вильшау: «Скажу еще несколько слов про новую Симфонию. Играли ее в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго и т. д. На первых двух исполнениях был и я. Играли ее замечательно. Прием и у публики и у критиков — кислый. Запомнился больно один отзыв: во мне, т. е. в Рахманинове, Третьей симфонии больше нет. Лично я твердо убежден, что вещь эта хорошая. Но. иногда и авторы ошибаются! Как бы то ни было, а своего мнения держусь до сих пор».

Нет, автор на сей раз не ошибался. Только оценить в полной мере это творение смогли лишь на его родине. Третья симфония прозвучала в Москве в 1943 году; первым ее интерпретатором был Н. С. Голованов, Рахманинов с волнением ждал этого исполнения, настаивал на посылке в СССР пленки с авторской записью Симфонии. Но не суждено ему было дожить до московской премьеры, восторженно и единодушно принятой в нашей стране и специалистами, и простыми слушателями. Сам Голованов в статье, опубликованной по следам премьеры, подчеркивал, что «Третья симфония С. В. Рахманинова—крупнейшее произведение композитора», называл в числе ее высоких достоинств «гармоническое равновесие зрелой творческой мысли в соединении с искренним чувством, душевной теплотой и эмоциональностью. Новая гармоническая фактура, широкий русский национальный мелос, богатство полифонии, острая ритмика, изысканная инструментовка и строгая форма делают эту симфонию достойным, ценным вкладом в сокровищницу мировой музыкальной литературы». Подытоживая свои выводы, дирижер писал: «Как всякое глубокое явление в искусстве Третья симфония сразу не поражает, но ее глубокая философская сущность, романтическая прелесть мелоса, очарование национальной стихии и технически отточенное зрелое мастерство навсегда останутся в памяти слушателей, как волнующая, пленительная страница мощного гения русского художника».