Ежегодник - В мире музыки - 1986г.

Музыкальная литература

С.Танеев - ноты



Книги, литература, нотные сборники

 

Сергей Танеев

КЛАССИЦИЗМ XX ВЕКА

 

 

Выстраивая в своей памяти славный ряд представителей «третьего поколения» классиков русской музыки, последователей «Могучей кучки» и Чайковского, мы с полным правом называем в этом ряду, вместе, с именами Александра Глазунова, Анатолия Лядова, Александра Скрябина, Сергея Рахманинова, также имя Сергея Ивановича Танеева. В справедливости такого сопоставления едва ли у кого-нибудь могут возникнуть сомнения: и по масштабам своего таланта, и по вкладу в сокровищницу музыки, русской и мировой, и по воздействию своему на современников и потомков — воздействию длительному и благотворному—Танеев, бесспорно, достоин называться классиком нашего искусства, его корифеем. Но вместе с тем сам характер личности музыканта и в равной степени характер его творчества таковы, что эта, казалось бы, бесспорная истина нуждается в постоянном подтверждении и утверждении. Редкая скромность, застенчивость даже была присуща этому человеку, и тень ее словно легла на наследие его, не давая подчас возможности оценить его в полной мере.

Внешне, казалось бы, все обстоит довольно благополучно. Крупнейшие сочинения московского мастера отнюдь не забыты; в оперных театрах ставится (правда, лишь изредка) монументальная опера «Орестея», в концертных залах звучат кантаты «Иоанн Дамаскин» и «По прочтении псалма», симфонии (особенно последняя, Четвертая)," Концертная сюита для скрипки с оркестром, многие из камерных ансамблей, хоров. И все же наследие Танеева освоено нашими исполнителями и слушателями далеко не в той мере, в какой оно этого заслуживает. Вот почему 130-летие со дня рождения музыканта, дата в общем-то не вполне юбилейная, представляется все же вполне достаточным поводом, чтобы напомнить читателям об этом художнике, о том, как высоко ценили его многие мастера русской культуры.

Еще совсем молодой Танеев удостоился в 1877 году такой оценки своего старшего друга Петра Ильича Чайковского: «Без преувеличения можно сказать, что в нравственном отношении эта личность есть безусловное совершенство». Три года спустя тот же Чайковский писал ему: «Я ни минуты никогда не сомневался, что вы, наверное, так или иначе будете крупной личностью в сфере русской музыки». Слова эти были сказаны еще до того, как Танеев написал свои лучшие сочинения, но подтвердились еще при жизни Чайковского. Очень скоро Танеев снискал репутацию выдающегося композитора, дирижера и пианиста (он был первым исполнителем почти всех фортепианных сочинений Чайковского), теоретика, педагога.

Композитор Сергей Танеев

Авторитет Сергея Ивановича Танеева был исключительно велик. В сущности, именно он, вслед за Чайковским, стал создателем знаменитой московской композиторской школы; у него постигали тайны ремесла такие музыканты, как А. Скрябин, С. Рахманинов, Г. Конюс, Г. Катуар, А. Гречанинов, Р. Глиэр, С. Василенко, Ан. Александров, и многие другие. «Многие шли к нему за советами, за поддержкой в своих начинаниях и не только в области искусства»,—отмечал А. Гречанинов в своих мемуарах. Авторитет этот базировался не только на высочайших художественных достижениях, не только на энциклопедических знаниях, но и на высокой этической чистоте всего его облика, его гражданской позиции, особенно ярко проявившейся в революционном 1905 году. Именно Танеев первым среди московских музыкантов поднял свой голос против деспотизма, в защиту демократических основ консерваторской жизни. «Мировым учителем» назвал Танеева его петербургский коллега и друг А. К. Глазунов. «Для всех нас, его знавших и к нему стучавшихся, это был высший судья, обладавший, как таковой, мудростью, справедливостью, доступностью, простотой,— писал в своем некрологе Сергей Рахманинов.— Образец во всем, в каждом деянии своем, ибо что бы он ни делал, он делал только хорошо. Своим личным примером он учил нас, как жить, как мыслить, как работать, даже как говорить, так как и говорил он особенно, «по-танеевски»: кратко, метко, ярко. На устах у него всегда были нужные слова. Лишних, сорных слов этот человек никогда не произносил.»
Танеев умер, не дожив лишь двух лет до революции, которая преобразила стра-; ну, которая сделала возможным практическое воплощение идеалов, ради которых он жил и творил. Но искусство его не ушло в прошлое: как все лучшее, что создала русская культура, оно стало достоянием народа. О значении Танеева для нового—для нашего—времени прекрасно говорил еще 60 лет назад А. В. Луначарский. Многие высказанные им тогда мысли не утеряли своего значения и по сей день, и потому отнюдь не лишне привести здесь некоторые из них.

«Музыкант этот пользуется широчайшей известностью в России и Европе как автор самого глубокого и широко захватывающего ученого труда по контрапункту. Этот труд и весь художественный облик Танеева снискали ему величайшее уважение как своеобразному высшему математику музыки. Но это же обстоятельство послужило к большой недооценке Танеева как творца широкой публикой. Под этим термином я разумею публику, посещающую концерты, интересующуюся музыкой и знакомую с ней, но не принадлежащую к небольшому кругу особо квалифицированных и особо высококультурных в музыкальном отношении лиц. О Танееве прошел слушок, что музыкант он головной, разрешавший свои музыкальные проблемы, как математик задачи, потому-то он-де очень любопытен для цеховиков, но оставляет холодными слушателей. Я полагаю, что для переоценки Танеева надо сделать больше.»
Поясняя свою мысль, Луначарский продолжал: «Танеев жил в мире музыки, но он вовсе не смотрел на музыку как на какой-то особый мир, где царствует своя курьезная закономерность. Он не смотрел на нее, как на какую-то замысловатую область высшей математики, как смотрит оторванный от жизни специалист. Танеев был музыкальным мыслителем. Им он был в двух отношениях. Во-первых, он старался сложить свои музыкальные формы в целостное и стройное здание путем глубокого, медленного и уверенного, основанного на колоссальной музыкальной культуре, умственного труда. Во-вторых, он вкладывал в это свое построение продукт своей глубокой и тонкой мысли; в музыкальные формы вкладывалось его собственное миросозерцание, т. е. его мысли о вселенной, о человеческой жизни и т. д. Не думаю, чтобы кому-нибудь даже из равнодушных к Танееву людей пришло когда-нибудь в голову отрицать эту сразу охватывающую вас атмосферу немного строгой и очень сильной мысли, которая царит в его музыке. Но этого мало. Танеев был человек глубоко сердечный, волнуемый всеми волнениями интенсивной человеческой жизни. Ничего, что жизнь этого старого холостяка с виду была лишена всяких бурь и волнений; и скорбь, и надежда, и негодование, и любовь, и чувство одиночества, и радость общения с природой и людьми, и многое, многое другое заставляло трепетать это твердое, но чуткое сердце, и в молодые годы, когда Танеев выглядел таким богатыренком, и в годы его седой мудрости, когда близко знавшие его готовы были почти преклоняться перед ним, как перед святым учителем жизни. Поэтому безобразным варварством и легкомысленным непониманием веет от суждений о Танееве, как о человеке, лишенном сильных эмоций.»

«Танеев мудр; свои переживания он вкладывает в музыку только тогда, когда он уяснил их себе, когда они откристаллизировались в музыкальной стихии. Это не значит, чтобы Танеев представлял схемы чувств — они у него живые. И ведь ни один музыкант не может просто изобразить рыдание или хохот, ни один живописец не может вставить в свою картину свой собственный реальный нос. Музыкальное творчество еще более других требует перечеканки, переплавки в особую золотую монету своего материала. У Танеева— чеканка высокого мастерства, без лигатуры, одновременно и вся насквозь живая, и вся насквозь оформленная».

Свой анализ танеевского творчества Луначарский в той речи (позже переработанной в статью) сопровождает интереснейшими сопоставлениями его с творчеством Скрябина, во многих отношениях являющего собой художественный антипод Танееву; последнего он относил к типу «музыканта-архитектора». Не имея возможности привести здесь эту замечательную работу революционера-мыслителя, мы горячо рекомендуем читателям познакомиться с ней (она была переиздана в сборнике статей А. В. Луначарского «В мире музыки»). Здесь же ограничимся лишь выводом, который делает автор: «В музыке Скрябина мы имеем высший дар музыкального романтизма революции, а в музыке Танеева высший дар той же революции — музыкальный классицизм».

О том, сколь актуальна эта мысль сегодня, как и на протяжении всего XX века, говорить не приходится. Именно музыка Танеева, с ее классической стройностью и логикой мысли, была и остается одним из мощных «аргументов» в борьбе с разрушительной эстетикой авангардизма, тщетно пытающейся лишить искусство логики и мысли — равно, впрочем, как и чувства. И поэтому особенно актуально звучат ныне заключительные строки той давней статьи Луначарского: «Как строители, как сторонники коммунистического порядка, противники псевдодемократического хаоса капитализма, мы дождемся еще великих песен о строительстве и о согласии народов, но может быть, и в мировой музыке мы с трудом найдем песни такой глубокой, содержательной и строительной мудрости, как те, какими подарил нас Танеев». Так будем же вслушиваться в эти песни и сегодня, ибо они и поныне не потеряли своих высоких достоинств. Скорее, напротив, в наши дни, когда столь ценится в искусстве подлинная красота и стройность, эти достоинства выступают, быть может, более рельефно, чем когда-либо.