Ежегодник - В мире музыки - 1991г.

Музыкальная литература



Книги, литература, ноты

 

Яша Хейфиц

ОН УВЛЕКАЛ КАК УРАГАН

 

 

В начале 1914 года, за несколько месяцев до начала первой мировой войны, американский скрипач Альберт Сполдинг встретил случайно своего знаменитого коллегу Фрица Крейслера, находившегося в зените славы. Последний выглядел несколько подавленным и признался, что подумывает об оставлении артистической карьеры. Американец был чрезвычайно удивлен: ведь Крейслер считался в ту пору первым скрипачом мира и еще не достиг и сорока лет. На вопрос, что побудило его к таким размышлениям, Крейслер рассказал, что недавно побывал в России и присутствовал на классном вечере Леопольда Ауэра в Петроградской консерватории. Среди многих талантливых ребятишек особенно поразил его тринадцатилетний мальчик: его игра показалась Крейслеру столь совершенной, что всем остальным скрипачам на этом фоне попросту больше нечего было делать.
Конечно, история эта, ставшая легендой, не лишена преувеличений, тем более что и Крейслер еще долго после этого радовал своих почитателей, и другие скрипачи разных поколений отнюдь не остались без работы. И все же чутье не обмануло великого артиста: тот мальчик, которого звали Яша Хейфец, действительно вырос в несравненного артиста, по мнению многих, - крупнейшего в нашем столетии. А тогда, в совсем еще юном возрасте, он уже был прямо-таки ветераном сцены. Взяв в руки скрипку в три года, он занимался сначала под руководством отца, скромного учителя музыки, затем - уже в классе Виленского музыкального училища, у педагога Ильи Малкина. Перед публикой он предстал пяти лет от роду, а в шесть исполнил в Ковно Скрипичный концерт Мендельсона.
В 1910 году юный виртуоз стал студентом Петербургской консерватории, где недолго учился у И. Налбандяна, а затем занимался под руководством самого Ауэра. Хотя в ту пору подобные исключения для юных талантов допускались, Хейфец все же стал самым молодым из всех, когда-либо принимавшихся в это авторитетное учебное заведение. На следующий год он уже дебютировал в столице. Одна из газет в связи с этим сообщала, помещая его фото: „На первом концерте юного скрипача одним из слушателей явился 8-летний дирижер Вилли Ферреро. „Маэстро" подружились и расцеловались, публика же так поделила свои восторги между обоими мальчиками, что трудно было определить, кому рукоплещут: скрипачу ли на эстраде, дирижеру ли в первом ряду, или просто всем талантливым прелестным детям всего мира?."

В 1912 году Хейфец покорил берлинскую публику, сыграв с оркестром под управлением Артура Никиша, затем не менее успешно выступал в других европейских странах, а в разгар войны - в 1917 году - вышел впервые на американскую сцену. Дебют в „Карнеги-холле" 27 октября 1917 года стал событием в музыкальной жизни культурной столицы Америки. „Шляпы долой, господа, перед вами гений!" - так была озаглавлена первая же рецензия на его концерт. Рассказывают, что в антракте того вечера Миша Эльман -тоже пользовавшийся любовью американцев, вытирая пот со лба, сказал, обращаясь к Иозефу Гофману: „Какая адская жарища!". На что знаменитый пианист ответил: „Не для пианистов, правда".

Через некоторое время, после лондонского дебюта, Хейфец получил письмо от Бернарда Шоу, начинавшего, как известно, в качестве музыкального критика, притом весьма строгого и язвительного. „Ваш концерт, - писал он, - наполнил и меня, и мою супругу настоящей тревогой. Серьезно советую вам каждый вечер, прежде чем ложиться спать, вместо молитвы сыграть что-нибудь плохо. Иначе, если вы будете с таким сверхчеловеческим совершенством вызывать божественный гнев, то умрете молодым. Никто смертный не должен был бы дерзать играть столь безукоризненно!"

Достаточно послушать ранние записи Хейфеца - а их сохранилось немало, -чтобы понять, почему и его коллеги и публика ощутили с его появлением нечто сверхъестественное, чего не было со времен Паганини. „Своей интерпретацией „Цыганских напевов" Пабло Сарасате, -писал недавно один из критиков, - Хейфец нанес окончательное поражение и самому композитору, считавшемуся одним из величайших виртуозов конца XJX века. В своей записи, сделанной в 1904 году, Сарасате играет прекрасно и изящно, но Хейфец оказывается попросту в другом измерении. Он великолепен не только в техническом плане (безупречная интонация, исключительно ясные тона флажолетов, сильнейшие пиццикато и т. д.), но превыше всего в плане завораживающей красоты звука, сочетавшей изящество Сарасате с глубокой чувственностью Крейслера. У него обнаруживается и полнота извлечения звука, мощный дух фразировки, непрерывная насыщенность в переходе от одной струны на другую, притом что каждая струна говорит собственным голосом".

Таким оставался Хейфец на протяжении многих десятилетий своей карьеры. Это и позволяло ему занимать особое, неповторимое место в великолепном ряду своих современников, где блистали Крейслер, Эльман, Тибо, Губерман, Ойстрах, Менухин, Стерн. Каждый из них обладал великолепными достоинствами, но, как заметил один из скрипачей, „каждого из них можно было оценивать по достоинству, находить в их игре плюсы и минусы, в то время как Хейфец просто побеждал. Он увлекал как ураган. После его игры меня охватывал восторг, но также и подавленность, длившаяся порой целую неделю".

Когда в 1934 году артист гастролировал после долгого перерыва в СССР, известный критик М. Сокольский писал: „Что больше всего поражает в игре Хейфеца? Это его техника, огромнейшее, вызывающее восхищение виртуозное мастерство. Техника эта чрезвычайно разнообразна, математически выверена и ровна. Тон его изумительно сильный, насыщенный, глубокий. Хейфец не знает в своем искусстве непреодолимых трудностей. Легкость, с которой он побеждает все технические препятствия, покоряет. Причем непринужденность и свобода мастерства Хейфеца, правда, несколько холодного и строгого, таковы, что подчас могут ввести даже в заблуждение: непосвященный слушатель может и впрямь поверить, что то, что исполняет Хейфец, легко и просто. Но нужно действительно знать, какие, например, исключительные трудности представляет для скрипача 24-й каприс Паганини, чтобы полностью оценить то совершенно ослепительное, баснословное мастерство, с каким он исполняет это произведение".

Бесспорно, что Хейфец оказал огромное воздействие на развитие скрипичного искусства нашего времени. Даже в чисто техническом плане: он одним из первых отказался от приема портаменто, добившись уникальной слитности звучания, поднял на новый уровень совершенства виртуозную сторону искусства. При всем том, Хейфец наравне с названными выше мастерами имел не только сильные, но и относительно слабые стороны. Весьма спорными представляются ныне его трактовки многих произведений Моцарта и Бетховена: он кажется слишком холодным тем, кто воспитан на свободном романтическом стиле предыдущих поколений, и, с другой стороны, недостаточно верным стилю и духу музыки для более молодых слушателей, находящих в его игре элементы манерности. Многие выражали недовольство нарочитой бесстрастностью его мимики, полным пренебрежением к артистическим эффектам. Но все это, конечно, не умаляет величия его искусства, запечатленного на множестве пластинок.

У Хейфеца был нелегкий характер, и отношения его с большинством родных и друзей складывались сложно. Он шокировал многих своей эксцентричностью, непостоянством вкусов и увлечений вне музыки - то собирал фотоаппараты, то проводил часы на теннисном корте и за столом для настольного тенниса, потом скупал антикварные книги, электрические модели автомобилей, пока, в последние годы, не остыл ко всяческим хобби, кроме главного дела своей жизни - музыки, которой он продолжал служить до конца дней.

В пятидесятые годы артист постепенно сокращает число своих выступлений, а в шестидесятые они становятся и вовсе редки. Последний раз он появился перед публикой в 1972 году в Лос-Анджелесе, после чего всецело посвятил себя педагогике. Еще за десять лет до того он вместе с Григорием Пятигорским начал вести класс в одном из частных университетов Калифорнии, а в 1974 году для него, как и для его друга -великого виолончелиста, были основаны специальные кафедры в Университете Южной Калифорнии. По свидетельству учеников маэстро, и в этом деле проявлялся его трудный характер: он тщательно и подолгу занимался с теми, к кому благоволил, а для остальных делал жизнь прямо-таки непереносимой, пока они не уходили из его класса. Но и те, и другие, да и все вообще скрипачи нашего столетия испытали на себе неотразимое влияние его могучей творческой индивидуальности.