Ежегодник - В мире музыки - 1991г.

Музыкальная литература



Книги, литература, ноты

 

Иегуди Менухин

УЧЕНИК ОБ УЧИТЕЛЕ

 

 

Благородное имя Иегуди Менухина -скрипача и общественного деятеля - произносят в нашей стране с неизменным уважением, с любовью. Прошли, к счастью, те времена, когда активная позиция Менухина - борца за справедливость, мир и гражданские права - вызывала настороженность блюстителей „чистоты нравов" застойного периода. Менухин за последние годы -частый и желанный гость СССР, он не раз выступал у нас и как скрипач, и как дирижер. И вообще, нам посчастливилось на протяжении послевоенных десятилетий с довольно ровной, хотя, быть может, и не слишком частой периодичностью, встречаться с этим выдающимся артистом. Он был одним из первых, кто приехал в Москву после окончания второй мировой войны в 1945 году, затем выступал здесь в 1962 году, находясь на вершине славы, гостил и в 1971 году как президент Международного музыкального совета. Так что последовавший период отчуждения не успел изгладить из памяти слушателей его тонкую, глубоко философскую манеру игры, сходную со свободным размышлением с помощью скрипки.
О Менухине у нас написано немало. Но хуже пока что представляет советская публика начало карьеры мальчика, уроженца далекого Сан-Франциско, ученика 3. Анкера, Л. Персингера, с семи лет выступавшего перед публикой. Особую роль в становлении его как артиста сыграли занятия с великим Джордже Энеску. Поэтому мы и решили познакомить читателей с фрагментом мемуаров Иегуди Менухина, посвященных как раз этому, решающему периоду его жизни, когда юному музыканту не было еще десяти лет.

„.Я вернулся в Париж. Вскоре после этого Энеску объявил свой концерт, который я, конечно же, хотел посетить. Больше того, этот концерт был для меня долгожданным шансом познакомиться с ним. На этот раз, как мне говорили, пришла пора заняться своим будущим. И вот, без помощи родителей или сестер, я - действительно очень робкий ребенок - стою после концерта в артистической уборной, ожидая, пока плотная толпа людей передо мной не поредеет. Остается всего полдюжины взрослых. Бедный Энеску! Если он думал, что этими семью автографами его работе придет конец, то жестоко ошибался: седьмой не сдастся так легко. В конце концов я пришел не за воспоминаниями, а за его душой., „Хотел бы учиться у вас", - сказал, не давая ему опомниться. Дальнейший разговор был примерно следующим:
- Вероятно, тут какая-то ошибка. Я не даю частных уроков.
-Но я должен учиться у вас. Умоляю, разрешите мне сыграть вам что-нибудь!.
-Это невозможно, милый мальчик. Завтра утром я уезжаю из Парижа, - объяснил он, обращаясь как бы за подтверждением к виолончелисту Жерару Экену, наводившему порядок в рядах любителей автографов.

Иегуди Менухин


Так вполне принципиальная позиция, высказанная Энеску, прозвучала как оправдание за „неподходящий момент", а такое оправдание заставляло меня настаивать. На мое предложение сыграть ему что-нибудь, пока будут укладываться чемоданы, у него не оказалось другого выбора: либо вернуться к своей „принципиальной" позиции, либо. просто отступить. Кажется, что-то его обезоружило, моя беззащитность или настойчивость, или просто его неспособность придумать какой-нибудь веский повод для отказа. Как только он капитулировал, я почувствовал уверенность, что он возьмет меня в свои ученики. И когда на следующее утро, в шесть часов, вместе с сестрой Аббой мы заявились в его аппартаменты на улице Клиши, я знал, что иду на первый урок. Так и получилось. Энеску был не только учителем; впрочем, он никогда себя и не считал таковым. Это была рука провидения, которая меня формировала, это было вдохновение, увлекшее меня за собой.
Если какой-то великий человек испытывает сомнения, то ученики его всегда это оправдывают. Для меня Энеску навсегда останется тем эталоном, с которым я сравниваю всех остальных. Даже если пренебречь теми неуловимыми качествами, которые мы выражаем, пусть и неточно, словом „присутствие", и покровом таинственности, которая усиливает мое преклонение перед ним, то и в этом случае его совершенство как музыканта остается феноменальным. Вспоминается день, когда он сел за старенькое фортепиано и, отбивая такт ногой, напевая и подыгрывая себе различные партии, исполнил „Тристана и Изольду" лучше, выразительнее, чем это сделала бы целая оперная труппа - притом без партитуры, поскольку он, как и сам Вагнер, всецело полагался на свою память.

Энеску

Ничто не оставило у меня более яркого воспоминания, чем то, что он сделал во время одного из уроков. В класс неожиданно вторгся Морис Равель, неся с собой ноты Сонаты для скрипки и фортепиано, на которых еще не высохли чернила. Кажется, его издатели хотели услышать сонату немедленно; в то время издатели не принимали ни у кого, даже у Равеля, сочинения, предварительно их не прослушав (а спрашивается, что бы они делали сегодня, получая додекафонические партитуры?.). Энеску, как всегда элегантно, обернулся к Аббе и ко мне в поисках сочувствия - словно я мог подняться над своим полутораметровым ростом и прогрохотать: „Какое безобразие!" -после чего, под аккомпанемент Равеля, усевшегося за рояль, начал играть, читая с листа сложное произведение и время от времени обращаясь как бы за разъяснениями к автору. Равель вполне удовлетворился бы и этим. Но Энеску предложил повторить, причем отодвинул рукопись в сторону и сыграл всю сонату наизусть. Подобные подвиги укрепили во мне убеждение, что этот великан черпает свои знания и вдохновение непосредственно из первоисточника музыки.

Скрипичный концерт

Энеску давал мне уроки всегда, когда расписание концертов позволяло ему это: иногда пять уроков за пять дней подряд, а за следующую неделю - ни одного. Но каждый урок продолжался все послеобеденное время, чтобы компенсировать их нерегулярность. И каждый урок был прозрением, а не очередным этапом, достигнутым в процессе систематического обучения. Мы творили музыку - и неважно, изображал ли я оркестр, работавший под его руководством, или был учеником-солистом, а он тогда - одновременно дирижером и оркестром. Работу прерывали редко. Иногда он брал в руки скрипку, чтобы показать мне, как исполняется какой-нибудь пассаж; редко, очень редко сообщал мне какие-то сведения по теории музыки, ибо жизнь наша шла так, что не оставляла времени для долгих речей. С тех пор, как я начал учиться у него, я продолжал играть инстинктивно, поскольку ни он, ни я не уделяли особого внимания теории.

Главное, чему я научился у него - на его заразительном примере, а не благодаря словесным указаниям, - стремлению придавать животрепещущий смысл нотам, форму и значение - фразе, одухотворять музыкальные структуры. Я был подготовлен к этим урокам. Музыка никогда не была для меня мертвой материей: она всегда была пламенной страстью, но никогда прежде не имела для меня столь ясной и осмысленной формы. В тех редких случаях, когда Энеску пользовался словами, чтобы что-либо объяснить, это не были сухие наставления или готовые шаблоны, а предложения, образы, которые, помимо разума, воздействуют на воображение, расширяют кругозор. Энеску не навязывал своего мнения. В отличие от большинства учеников, которые делают то, что им говорит педагог, или то, к чему их ведет музыкальный текст, я экспериментировал с различными приемами пальцевой техники, искал наиболее подходящую аппликатуру, и потому каждый раз, когда обращался к новому произведению, пользовался и различной техникой. Единственное, что позволял себе Энеску, - мягко заметить, что может быть было бы лучше, готовясь к исполнению перед публикой, не останавливаться на строго определенной технике.

Музыканты скрипачи

Музыка - нечто такое, что мы получаем вместе с жизнью. Ребенок плачет, воркует или говорит так, словно следующая ступень этого звукоизвлечения - песня. Более, чем какое-либо другое искусство музыка независима от знания: она прежде всего выражение нашего подсознания; музыка выражает своими, прямыми путями то, что так или иначе приходит в наши сердца, души и умы окольным путем - через школьные классы. Слава богу, я познал этот прямой путь. Научился любить музыку даже прежде, чем мог высказать эту любовь; овладевал этой трудной материей еще тогда, когда едва читал и писал; рано испытал волнение от того, что держишь в руке скрипку и заставляешь ее говорить, общаешься с ее помощью с другими людьми, выражаешь мысли и чувства великих композиторов. Несомненно, я обладал немалой одаренностью, которая позволяла мне в отдельных случаях превосходить учителя, но это явление часто считается более загадочным, чем является таковым в действительности. Любой талантливый молодой скрипач, который носит музыку в сердце, имеет хорошего педагога и способен играть „по наитию" и имитировать, способен справиться с трудностями, подчас почти непреодолимыми для зрелого ума, воздвигающего профессиональные барьеры, требующие превозмочь их, прежде чем получить право на собственное „я". Без необходимой квалификации или опыта, не познав юношеских влечений, восторгов и разочарований, в семилетнем возрасте можно сыграть „Испанскую симфонию" очень здорово, а то и лучше многих других. Но я имел редкое счастье черпать вдохновение от великих музыкантов. Многие молодые артисты терпят неудачу именно из-за плохого обучения. Мне же судьба не определила получить плохую, как, впрочем, и всякую другую подготовку в буквальном смысле слова. Быть может, если бы меня отдали в ученики какому-нибудь „первоклассному" педагогу, это принесло бы, в конце концов, разочарование нам обоим: ему, поскольку я играл достаточно хорошо и без его помощи, и мне, поскольку его система могла бы лишить меня контакта, близости с музыкой. А мои учителя были прежде всего прекрасными скрипачами, так что с самого начала я научился воспринимать особые нюансы отдельных фраз или приемов исполнения, интуитивно беря с них пример, но в то же время не анализируя смысл и технику.

Проникновение в секреты Энеску приходило со временем, но как раз времени-то
мне и недоставало. Одно дело хорошо исполнять маленький репертуар, совсем другое - прожить достаточно, чтобы понимать Моцарта или просто начать познавать мир. Мои любящие и благоразумные родители позаботились, чтобы я не ограничился только тем, что мне лучше всего удавалось; они спасли меня от превращения в музыкального маньяка, если так можно выразиться, обеспечив мне доступ к книгам, языкам, жизни среди природы, семейного очага и еще многим другим вещам; но ни одна биография никогда не создается разом. Зрелость как в музыке, так и в жизни приходит со временем. Начав, в известном смысле и в определенном отношении „сверху", я вынужден был достигать зрелости необычным путем. Все равно как висишь с баллоном газа на высоте пятнадцатого этажа, а под тобой нет никаких строительных лесов, сделанных из терпения, на которые можно было бы зацепиться, если баллон лопнет. Я поднялся на уровень достаточно высокий' чтобы играть Бетховена, знал, что достиг настоящего проникновения в его музыку или близок к этому, но вместе с тем ощущал посередине пустое пространство - пространство, которое может заполнить только контакт с жизнью, даже в большей мере, чем контакт с музыкой. Трудность заключалась в том, что требовалось спускать опоры из этого баллона и начать тайно заполнять пустоту без помощи тех, кто живет там, внизу. Требовалось, наконец, учиться тому, что дети обычно изучают в училище, в играх между собой, на улице, среди людей. По правде говоря, из-за спокойного, статичного воспитания я в известной степени потерял гибкость, лишился пестроты, возможности опьянения жизнью. Но я не жалею о непережитых бурях, опасностях беззащитного детства. Хотя я и не был подготовлен к несовершенству жизни, было прекрасно, что я так рано начал жить с мыслями о его совершенстве.
Долгие последующие годы я строил леса, чтобы они достигли моего воздушного шара. Думаю, что хотя в нем уже есть опасные трещины, я сам могу судить сегодня о собственной ценности как творца и человека".