Ежегодник - В мире музыки - 1991г.

Музыкальная литература



Книги, литература, ноты

 

Игорь Ойстрах

ОЙСТРАХ, СЫН ОЙСТРАХА

 

 

Семейные династии - обычное дело в истории музыкального искусства. Нередко и исполнительский талант передается по наследству. Так случилось в семье Ойстрахов. Всемирно прославленный скрипач Давид Федорович Ойстрах несколько десятилетий был своего рода символом выдающихся достижений советской скрипичной школы. Традиции отца успешно продолжает его сын Игорь. К сегодняшнему дню у него за плечами большой артистический опыт, его гастрольные маршруты охватывают чуть ли не всю нашу планету, довольно часто он встает за дирижерский пульт, и в этом отношении следуя примеру отца. Приведем здесь короткий рассказ народного артиста СССР Игоря Давидовича о поре своего становления.
- Моя судьба, пожалуй, действительно сложилась не совсем так, как это бывает в семьях музыкантов, где дети, наследуя склонности родителей, занимаются с малолетнего возраста, проявляют огромный энтузиазм к инструменту, становятся вундеркиндами.
К сожалению (или к счастью?), вундеркиндом я никогда не был, так как родители начали меня обучать игре на скрипке лишь в шестилетнем возрасте. Занимался я с замечательным педагогом Валерией Ивановной Меренблюм. Она дала мне очень хорошую основу для дальнейшего овладения скрипичной техникой, но, признаться, особого желания играть в юные годы у меня не было. Зато родители вспоминали, что я, будучи совсем ребенком, с самозабвением слушал игру отца, причем даже такие серьезные произведения, как Чакону Баха. Вероятно, не удивительно, что игра отца была для меня значительно более привлекательной, чем мои собственные попытки извлекать звуки из инструмента.
Вообще, проблема начального обучения игре на скрипке (в отличие от фортепиано) заключается в том, что, как гласит известная шутка, на скрипке производятся очень неприятные звуки на протяжении всего лишь первых десяти лет. Возможно, это несколько преувеличено, но доля истины, во всяком случае, в этом есть. Словом, занимался я весьма неохотно, и в результате после двух лет обучения родители пришли к выводу, что надо менять инструмент (против чего я не возражал), и перевели меня на фортепиано.

С восьми лет я начал заниматься у Виктора Алексеевича Розанова. Ходил к нему на уроки со значительно большим удовольствием и за каких-нибудь 8-9 месяцев сделал неплохие успехи. Казалось, будущее мое определилось. Однако в 1941 году началась Великая Отечественная война, семья наша эвакуировалась в Свердловск. Там у нас не было, разумеется, инструмента и, соответственно, возможностей для занятий на фортепиано.
Тогда в Свердловск приехал из Одессы единственный учитель моего отца Петр Соломонович Столярский. Несмотря на свои 73 года, знаменитый педагог по-прежнему проявлял свойственную ему невероятную работоспособность, энергию, любовь к своему делу. Столярский вскоре собрал со всего Свердловска малышей и работал с ними по пятнадцать часов в сутки.
Отец мой, время от времени приезжая в Свердловск, всегда навещал его и, разумеется, брал меня с собой. Столярский называл меня своим внуком по скрипичной линии, учитывая, что отец был любимым его учеником. Проверив мои слуховые способности, строение рук, он настоятельно требовал, чтобы я возобновил занятия на скрипке, почему-то веря в мои музыкальные и скрипичные возможности. Помню, что сам я определенной позиции в этом вопросе не занимал. В конце концов, уступив его настояниям, отец привез откуда-то скрипочку-половинку, и начал я заниматься под руководством Петра Соломоновича. Не могу сказать, что в моей жизни сразу произошел какой-то коренной перелом после того, как я взял скрипку в руки в его классе. Но мне было уже около 12 лет, я стал более сознательным и играл уже без особого нажима со стороны родителей. Правда, приходилось трудно: нужно было довольно далеко ходить в общеобразовательную школу и в совершенно противоположную сторону, через весь город, к Петру Соломоновичу. К сожалению, у Петра Соломоновича я занимался всего три месяца. В начале 1943 года наша семья вернулась в Москву.

Игорь Ойстрах

Сороковые годы - важнейший период моей биографии. Вернувшись к первой учительнице, я поначалу занимался с прохладцей, отнюдь не ощущая в себе фанатического желания стать настоящим скрипачом. Однако любовь к музыке у меня уже проявилась. Я увлекался композицией, писал концерты, сонаты для скрипки, - для двух скрипок, какие-то пьесы для фортепиано -разумеется, детские, наивные. Кроме того, с юных лет меня привлекало фортепиано (сознаюсь, я и поныне люблю его не меньше, чем скрипку). Было еще одно важное обстоятельство. Наше возвращение в Москву совпало с началом деятельности замечательного трио, в которое входили Лев Николаевич Оборин, Святослав Николаевич Кнушевицкий и мой отец. Репетиции зачастую проходили у нас дома, я не пропускал ни одной из них, переворачивал ноты. Не могу забыть того наслаждения, которое получал, слушая исполнение трио Бетховена, Брамса, Шуберта, Рахманинова, Чайковского. Это тоже побуждало серьезно заниматься музыкой.
Все это, конечно, также помогло почувствовать в себе серьезную потребность в целенаправленной работе. Мне захотелось стать настоящим музыкантом, скрипачом. К тому же в 1945 году я поступил в Центральную школу при Московской консерватории.

До 1949 года моим наставником оставалась Валерия Ивановна Меренблюм. Бесконечно благодарен ей за чуткое отношение к моей, тогда еще не вполне определившейся индивидуальности! Видя, что в целом я занимаюсь все более серьезно и целеустремленно, она либерально относилась к моей манере игры, выбору репертуара. Такое отношение очень помогало, так как определенная творческая свобода мне, очевидно, была необходима уже в этом возрасте. Но думаю, что счастливо сложились эти годы еще и потому, что наряду с такой свободой существовали и „железные", незыблемые рамки, законы, которые определял мой отец. Правда, он много концертировал и не имел возможности регулярно со мной заниматься. Время от времени он меня прослушивал, но в первые годы по большей части не оставлял камня на камне от моего исполнения. Сначала я недоумевал, однако в конце концов все-таки понял, что требования его справедливы и надо стремиться именно к тем высотам, которых он требовал. Занятиями это даже чаще всего нельзя было назвать. Бывало, проходя из комнаты в комнату, отец слушал мою игру и по дороге кричал мне из коридора - „фальшиво", „неритмично", „неверная фразировка", „перемени аппликатуру" и так далее. Припоминаю такой эпизод, относящийся, впрочем, еще к военной поре. Как-то раз я занимался, уныло играя гаммы, а на пульте вместо нот стоял журнал „Крокодил". Отец из соседней комнаты по качеству моей игры почувствовал что-то неладное, вошел в комнату, увидел на пульте журнал „Крокодил" и молча отнял у меня скрипку. Я был страшно удручен, мне казалось, что с музыкой покончено навсегда. Но вечером, когда отца не было дома, бабушка вернула мне скрипку. Как я был счастлив.

Важным событием доконсерваторского периода был еще тот факт, что я получил возможность понемногу концертировать. Во-первых, начал выступать совместно с отцом. Так 20 апреля 1947 года мы впервые играли Двойной концерт Баха в Доме ученых. Это был мой официальный дебют, если не считать выступлений в ученических вечерах. С другой стороны, высокое доверие оказал мне наш замечательный композитор Дмитрий Борисович Кабалевский, который, как известно, посвятил немало произведений молодежи. Еще школьником мне довелось выучить его До-мажорный концерт. Я сыграл его Дмитрию Борисовичу, он, как видно, был удовлетворен и после этого неоднократно приглашал меня выступать в его авторских концертах в Москве, Ленинграде и в других городах. Конечно, это было очень приятно, интересно и полезно, так как дало первый бесценный опыт игры с симфоническими оркестрами. Ну, а после получения премии в Будапеште у меня появилась возможность довольно регулярно концертировать, и я приобрел определенный концертный опыт, который никакими занятиями не может быть заменен. В 1949 году я поступил в Московскую консерваторию, в класс Давида Федоровича Ойстраха.
Здесь я занимался до 1958 года, включая аспирантуру, и в то же время много концертировал, объездил почти весь мир, постоянно расширял свой репертуар, который учил во многом самостоятельно: то я бывал в разъездах, то отец уезжал на гастроли.