Ежегодник - В мире музыки - 1991г.

Музыкальная литература

С.Прокофьев - ноты



Биография, жизнь и творчество композитора С.Прокофьева

 

ЖИЗНЬ СЕРГЕЯ ПРОКОФЬЕВА

1 2 3 4 5 6 7 8

 

 

Шел бурный 1918 год. К этому времени Прокофьев завоевал широкое признание. Было создано свыше тридцати опусов. Он стремился к мировым горизонтам и выразил Луначарскому желание выехать за границу. Такое разрешение было получено. 7 мая 1918 года для него началась пора странствий.
Петроград - Владивосток - Токио. Таков первый маршрут. С места в карьер Прокофьев приступил к концертной деятельности, уже в Японии, помимо своих сочинений, играл пьесы Шопена и Шумана. Из страны восходящего солнца - в Сан-Франциско, потом в Нью-Йорк. Не без труда утверждал себя композитор на Американском континенте. Все вроде бы начиналось сначала - снова противоречивое отношение как публики, как и критиков. Однако и тут талант медленно, но верно пробивал стену равнодушия. Вот уже и нью-йоркские издательства обращаются к нему с заказами на новые фортепианные сочинения. Среди них, ставший теперь классическим, цикл „Сказки старой бабушки". Ностальгически звучит авторский эпиграф к этому циклу: „Иные воспоминания наполовину стерлись в ее памяти, другие не сотрутся никогда".

Прокофьев гастролирует по Соединенным Штатам с симфоническими концертами. Особенно тепло принимают его в Чикаго. С местным театром он договаривается о постановке оперы „Любовь к трем апельсинам" и вскоре завершает сочинение музыки на собственное либретто. Дело, однако, не заладилось, и премьеры пришлось ожидать до 1921 года. Веселая пародийность итальянской сказки была очень близка определенным сторонам прокофьевского дарования. Об этом говорил сам композитор: „Пьеса Гоцци очень меня занимала смесью сказки, шутки и сатиры, а главное своей театральностью. Пытались установить, над кем я смеюсь, над публикой, над Гоцци, над оперной формой или над неумеющими смеяться. Находили в „Апельсинах" и смешок, и вызов, и гротеск. Я просто сочинял веселый спектакль". Такую веселость сумели воспринять и оценить первые зрители в Чикаго.
В ожидании премьеры Прокофьев, как водится, не сидел сложа руки. Сочинив в 1919 году Увертюру-секстет на еврейские темы, он приступил к поискам нового оперного сюжета и совершенно неожиданно остановил свой на символистской повести Валерия Брюсова „Огненный ангел". Это был резкий контраст по отношению к „Апельсинам". Но как всякий большой художник, Прокофьев был многолик. На смену радостной прозрачности - экспрессивная туманность, которая была заключена уже в полном заглавии литературного источника: „Огненный ангел, или правдивая повесть, в которой рассказывается о дьяволе, не раз являвшемся в образе светлого духа к одной девушке и соблазнившем ее на разные греховные поступки, о богопротивных занятиях магией, астрологией и некромантией, о суде над одной девушкой под председательством его преподобия архиепископа Трирского, а также о встречах и беседах с рыцарем и трижды доктором Агриппой из Ноттенгейма". Судьба оперы оказалась несчастливой - лишь после смерти автора с ней познакомились слушатели.
Жизнь в Соединенных Штатах все больше тяготила Прокофьева: „Я бродил по огромному парку в центре Нью-Йорка, и, глядя на небоскребы, окаймлявшие его, с холодным бешенством думал о прекрасных американских оркестрах, которым нет дела до моей музыки; о критиках, изрекавших сто раз изреченное вроде „Бетховен - гениальный композитор", и грубо лягавших новизну; о менеджерах, устраивавших длинные турне для артистов, по 50 раз игравших ту же программу из общеизвестных номеров."

Жизнь и творчество Прокофьева


Новатора Прокофьева тянуло в Париж, где активно бился пульс передового искусства. Здесь он вновь встречается со своим давним „патроном" Сергеем Дягилевым. Единомышленники для начала реализуют свой давний замысел и весной 1921 года показывают парижанам балет „Сказка о шуте.". Это было броское зрелище, сопровождавшееся сокрушительным звуковым шквалом. Прокофьев снова оказался на перекрестке эстетических столкновений.
Зато почти безоговорочное признание сразу завоевал Третий фортепианный концерт. Вслед за автором к нему обратились многие знаменитые пианисты. И. Нестьев так представляет это замечательное произведение: „Жизненные контрасты образов, столь типичные для молодого Прокофьева, представлены в Третьем концерте с наибольшей рельефностью: сердечная русская лирика, добродушно гротескная сказочность и - главное - волевая, упруго-атлетическая мощь фортепианного техницизма. Автор смело сталкивает контрастные образы даже в пределах отдельных частей; острота и неожиданность сопоставлений компенсирует отсутствие сложных разработочных разделов: протяжный свирельный напев сменяется щедрыми каскадами пассажей или странно-угловатыми сказочными образами; певучий протяжный мелос уступает место стремительному напору энергичных ритмов".
Это сочинение произвело сильное впечатление на крупного русского поэта Константина Бальмонта, жившего в эмиграции. Он написал стихотворение, которое так и назвал - „Третий концерт".

Ликующий пожар багряного цветка,
Клавиатура слов играет огоньками,
Чтоб огненными вдруг запрыгать языками.
Расплавленной руды взметенная река.
Мгновенья пляшут вальс. Ведут гавот века,
Внезапно дикий бык, опутанный врагами,
Все путы разорвал и стал, грозя рогами.
Но снова нежный звук зовет издалека.
Из малых раковин воздвигли замок дети.
Балкон опаловый утончен и красив.
Но, брызнув бешено, все разметал прилив.
Прокофьев! Музыка и молодость в расцвете,
В тебе востосковал оркестр о звонком лете
И в бубен солнца бьет непобедимый скиф.

В ту же пору Прокофьев положил стихотворение в основу очередного вокального цикла. Он был посвящен молодой испанской певице Лине Льюбера, которая в 1922 году стала женой композитора.
Некоторое время Прокофьев с семьей на юге Германии, где редактирует прежние свои работы, а также создает Пятую фортепианную сонату. На парижской премьере она получила сдержанный прием. Дождался, наконец, своей очереди и Скрипичный концерт, сыгранный впервые французом Марселем Дарье. Это сочинение вызвало нападки со стороны музыкальных радикалов. (Лишь Жозеф Сигети восстановил „доброе имя" концерта.) Складывалась парадоксальная ситуация - теперь Прокофьев подвергался атакам как „справа", так и „слева". Одним он казался по-прежнему бунтарем, другим - уже старомодным традиционалистом! Последним уже вскоре пришлось отступить, когда на суд публики была вынесена вполне конструктивистская Вторая симфония. „От моей симфонии большинство в ужасе, - писал Сергей Сергеевич Асафьеву, - хотя и насчитываются горячие поклонники, другие же поклонники оплакивают мою гибель". В том же ключе был выдержан и новый балет (снова по дягилевской наводке) - „Стальной скок". Сюжет был связан с жизнью Советской России, ее индустриальным возрождением. „Поэзия машин" - вот что вдохновляло композитора и его соавтора художника Г. Якулова. И снова бурный, противоречивый прием, сперва в Париже, а затем в Лондоне.
Как обычно, Прокофьев практически не знает пауз в своем композиторском творчестве. Опера „Огненный ангел" не может проникнуть на сцену, и композитор использует ее музыку для симфонической сюиты, ставшей в итоге Третьей симфонией - значительной музыкальной драмой. „Мне кажется, что в этой симфонии мне удалось углубить мой музыкальный язык", - писал несколько позднее Прокофьев. К ней обратились такие мировын звезды дирижерского искусства, как Пьер Монте, Леопольд Стоковивский и другин.

Фортепианная музыка композитора

Но еще до этого произошло событие, сыгравшее особую роль в жизненной и творческой судьбе Прокофьева. В январе 1927 года он приехал в СССР. К этому времени его музыка получила на родине большое распространение. И театры, и оркестры, и солисты с охотой исполняли прокофьевскую музыку. Гастроли в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе прошли с триумфальным успехом. Об одном из выступлений известный известный музыковед К. Кузнецов писал: „Это не был концерт, это было событие. Отдельные голоса утонули во всеобщем единодушном признании. Это было какое-то особое, „завораживающее" действие, да и сам композитор играл в тот вечер с особым подъемом, естественным в момент встречи с аудиторией, какая ему не могла не быть особенно близкой".
Действительно, так. Не надо, а это делалось раньше, преувеличивать тяготы зарубежной судьбы Прокофьева. Он и там был в центре художественной жизни. Один за другим ставились в Париже его балеты - скажем, на смену „Стальному скоку" пришел „Блудный сын" (последний дягилевский заказ). Эту музыку на сюжет евангельской притчи композитор считал большой своей удачей, ее и Рахманинов высоко оценил. Серж Лифарь оказался сподвижником Прокофьева в работе над балетом „На Днепре". Как отмечал композитор, „планируя этот балет с Лифарем мы шли от хореографического и музыкального построения, считая сюжет в балете вещью второстепенной". В последние „заграничные" годы рождаются и такие значительные произведения, как Четвертый (для левой руки) и Пятый фортепианный концерты, Четвертая симфония, Первый виолончельный концерт. Он сочиняет множество фортепианных пьес. Не было недостатка и в гастрольных контрактах. Скажем, в начале 1930 года Прокофьев совершает насыщенную поездку по Соединенным штатам, выступая с прославленными дирижерами и оркестрами. Как раз там он получает заказы от Бостонского оркестра на Четвертую симфонию и от Библиотеки конгресса на Первый струнный квартет. Так что все складывалось вполне благополучно. И все же он принимает кардинальное решение о возвращении в родные края. Причины такого решения лучше всех объяснил сам Сергей Сергеевич в беседе с французским критиком Сержем Морэ: „Воздух чужбины не возбуждает во мне вдохновения, потому что я русский и нет ничего более вредного для человека, чем жить в ссылке, находиться в духовном климате, не соответствующем его расе. Я должен снова окунуться в атмосферу моей родины, я должен снова видеть настоящую зиму и весну, я должен слышать русскую речь, беседовать с людьми, близкими мне. И это даст мне то, чего так здесь не хватает, ибо их песни - мои песни. Здесь я не спокоен. Я опасаюсь впасть в академизм. Да, мой друг, я возвращаюсь!"

1 2 3 4 5 6 7 8