Ю. Кремлев - Василий Павлович Соловьев-Седой

В.Соловьев-Седой ноты



Биография, ноты для фортепиано советского композитора

 

 

ГЛАВА ПЯТАЯ
1944—1945

 

 

В 1944—1945 гг. Соловьёв-Седой написал несколько десятков новых песен, сочинил музыку оперетты «Верный друг», работал для радио, театра, кино. Продолжались поездки, частые длительные остановки в Москве, многочисленные выступления. Затем состоялось свидание с Ленинградом, вначале обескуражившее композитора: здесь прошли его детство, юность, молодость, и было особенно тяжело видеть последствия 900-дневной блокады, которую самоотверженно вынес город-герой.
«В конце 1944 года я приехал в Ленинград. Мне казалось, что он был зашит в фанеру. В стенах домов зияли дыры. Жители после рабочего дня убирали свой израненный город: разбирали кирпич на пустырях, скалывали лёд на улицах, очищали дворы. Я целую неделю не решался зайти в свою квартиру. Нашёл в ней новых жильцов, переселённых из разбомбленного дома, с горечью перебирал немногие нотные записи, уцелевшие за время блокады.
— Та вы ще напышете, — утешала меня с философским спокойствием наша бывшая домработница, растапливавшая моими рукописями печь.
Я вернулся в Москву.»

В это время песенное творчество Соловьёва-Седого было уже прочно признано общественностью, — так сказать, благодаря настойчивому ходатайству народа. Народ понял и оценил самое привлекательное в песнях композитора — сердечность и непосредственность чувства. Эти песни многим отступали от самых распространённых современных образцов, но именно отступление оказалось плодотворным и завоевало душевные симпатии массового слушателя и исполнителя.
В специальной музыкальной прессе стали уже высказываться суждения, подчеркивающие своеобразие, новаторство композитора. В данном плане примечательна статья В. Васиной-Гроссман «Песни В. Соловьёва-Седого». В статье отмечается умение композитора «найти в каждой песне какую-то «изюминку», сразу придающую песне характерность, делающую её выпуклой и запоминающейся». В. Васина-Гроссман считает, что у Соловьёва-Седого есть свой музыкальный герой, и что в песнях его вообще «преобладает лирика — подлинная сфера композитора; творческие неудачи постигали его обычно при попытке выйти за пределы лирического. Однако в последнее время композитор несколько расширил круг привычных для него тем и образов в ряде удачных песен уже не узко лирического плана. Но и в них он остался верным себе, характеру своего дарования». По мнению В. Васиной-Гроссман, плакатная обобщённость чужда Соловьёву-Седому и примером его неудачи в данном плане является песня «Уральская походная». Но лирика Соловьёва-Седого есть «лирика больших человеческих чувств, больших тем. В его песнях лирическое тесно смыкается с героическим».
Верно также указывается в статье на «корпоративный» тон песен Соловьёва-Седого — «как в старой студенческой песне».
В 1944—1945 гг. Соловьёв-Седой многократно писал песни на слова А. Фатьянова — прочное содружество композитора с поэтом продолжалось.
«Фатьянов был переведён в Ансамбль песни и пляски Балтийского флота. Весной 1945 года мы выехали бригадой к морякам.
Долго ехали мы по следам войны и всё не могли догнать часть, в которую направлялись. Не то чтобы наш «студебеккер», оборудованный для длительной поездки, медленно двигался по дорогам Эстонии, Латвии и Восточной Пруссии; не то чтобы нас часто останавливали, и мы никому не могли отказать в нашей песне; просто воинская часть быстро перемещалась. Да, времена были уже иные!

Скачать ноты к песням Соловьева-Седого
В.Соловьев-Седой в Италии (1957г.)

Концерты наши теперь уже не походили на те, что мы давали в землянках в 1942 году. Во всём уже незримо чувствовалась близкая победа, которая застала нас в Мариенбурге, восточно-прусском городке».
За это время Соловьёв-Седой объездил побережье Балтики от Таллина до Пиллау и за три месяца более ста раз выступал перед солдатами и моряками действующих частей и кораблей Балтфлота. За культурную работу по обслуживанию Армии и Флота композитор был награждён орденом Красной Звезды.
Песни Соловьёва-Седого, относящиеся к 1944—1945 гг., связаны хронологически со вторым периодом Великой Отечественной войны, когда бурно нарастал перелом борьбы, а развивающееся по всем фронтам наступление советских войск с каждым днём приближало окончательную победу. Вместе с тем, преодоление смертельной опасности, нависшей над Советским Союзом, заставляло советских людей тем больнее осознавать невозвратимые потери. Ведь в яростном пылу боя человек часто не замечает своих ран. И тем сильнее становится их боль, когда самая страшная опасность миновала.
Соловьёв-Седой как лирик, исключительно чутко внемлющий душевным настроениям масс, ярко выразил указанный сдвиг эмоционального строя. Чтобы убедиться в этом, достаточно обозреть песни, возникшие в первый год решающего наступления Советской Армии — 1944-й.
Среди песен этого года попадается такая весёлая, как «Ягода» (на слова В. Винникова). Но она неудачна, ординарна и не определяет новый период. Гораздо характернее песня «Разговор» (на слова С. Фогельсона), для музыки которой Соловьёв-Седой воспользовался первым вариантом песни «На солнечной поляночке» (см. выше).
Примечательно сопоставить «Разговор» с песней «О чём ты тоскуешь, товарищ моряк». Если там пелось с глубокой тоской о любимой, попавшей в руки врагов, и отчаяние готово было взорваться неугасимым гневом, то тут любимая (видимо, живая и здравствующая) вспоминается тихо и печально. Каковы же причины печали? Мы не узнаем этого, но думается — даже не разлука сама по себе, а какое-то ощущение всей тяжести пережитого порождает такую печаль.


Композитор написал музыку сдержанного вальса. Скользящие хроматизмы, нарочито монотонная ритмика мелодии (четверть и восьмая как остинатная фигура) — всё способствует меланхолическому настроению, которое не разгоняется заключительным шутливым замечанием кока по адресу промолчавшего парня: «Вот это разговор!». Знаменателен и припев песни: он плавно и печально опускается по секундам, пока не придёт к унылому, несмотря на подвижный темп кадансу. Да и слова тут приметны: «трень-брень» струн, звучащих одна за другой, сопоставляются с бегом волн; а между строк мы читаем о беге лет, беге жизни, которого композитор коснулся — хотя и по-иному — уже в ранних своих песнях. Очень тонкая выразительность вложена, быть может, инстинктивно, и в фортепьянную коду песни «Разговор». В этой коде быстрые, лёгкие стаккато баса звучат какими-то пугающими шорохами, способными напомнить об известной фигуре из «Пляски смерти» Сен-Санса.

Ноты для фортепиано


А вот другая песня «Не тревожь ты себя, не тревожь» (на слова М. Исаковского). Образное расхождение текста и музыки разительно. У Исаковского сочетание горячей, страстной любви девушки к отсутствующему, тому, кто вернётся с фронта, и насмешливой иронии по адресу её незадачливого поклонника. Эмоциональное противоречие? Да! И настолько острое, что не знаешь — сочувствовать ли любящей или жалеть нелюбимого, который так издевательски («я на свадьбу тебя позову») отталкивается. В музыке же Соловьёва-Седого противоречие снято. Перед нами опять меланхолический вальс, хотя и другого, чем в предыдущей песне, склада: там нечто затаённо нервное, как бы царапающее душу, здесь плавный разлив печали с «роковым» оттенком. Слушая музыку, забываешь о первоначальном смысле стихов; на сердце начинает щемить, являются думы: а вернётся ли тот, с фронта, увидит ли она своего возлюбленного?
Ещё другая песня — «Баллада о солдатском сне» (на слова А. Прокофьева). Тут лаконично и сильно выражен весь простой героизм солдатской жизни. Это песнь о земле — холодной солдатской постели, о чуткости солдатского сна, который в любой миг может быть прерван. Соловьёв-Седой опять-таки своеобразно интонирует текст. Слова А. Прокофьева могут быть трактованы в духе насмешливой бодрости. Музыка же придаёт им черты глубокой горечи. Замечательны при этом тонкие психологические оттенки музыкального текста. Остинатный бас фортепьяно уныл и однообразен, как надоедливое видение сна. Но с поворотом в параллельный мажор (на словах первого куплета «пока не ходит гром» и т. д.) в мелодии выделяются чёткие интонации революционной песни. А в конце припева («Две-три гранаты под рукой, две-три на час-другой») звучат попевки казачьего фольклора и суровый, мужественный каданс. Правдивое сочетание образов усталости и силы делает «Балладу о солдатском сне» незаурядным сочинением, впечатляющим, вдобавок, и лаконизмом музыки.
Однако песня «Соловьи» («Пришла и к нам на фронт весна», слова А. Фатьянова) —бесспорно, наиболее яркое и характерное произведение этого года. Здесь тоска солдат о мире, доме, весне, любви нашла самое волнующее и законченное выражение. Построение песни оригинально — она начинается припевом, обращённым к соловьям. В силу этого лирическое содержание сразу выделяется и завладевает вниманием слушателя. Вдобавок, интонации этого припева тесно связаны с характерной выразительностью сексты, превосходно использовавшейся романтиками и затем ставшей широко распространённой. Вот три поясняющих отрывка: из третьей вариации экспромта Ф. Шуберта соч. 142 № 3:

ноты к песням советского композитора

из трио марша В. Агапкина «Прощание славянки»:

марш - ноты

из песни Соловьёва-Седого «Соловьи»:

пример нот из песен

Здесь Соловьёв-Седой пользуется распространённой интонацией не шаблонно, не механично, но оживляя в ней напевно-сердечные, романтические черты. Эта романтика, подобная мечтательному, манящему призыву, господствует в песне. А повествовательная часть её («Пришла и к нам на фронт весна») звучит по сравнению с начальным призывом почти как скороговорка, как застенчивое и душевно скромное «извинение»: мы, мол, солдаты, а всё-таки не можем забыть о соловьях, о близких и любимых. Это — меткий и очень правдивый контраст — властно романтического и бытового, обыденного в душе одних и тех же людей. Образ кажется выхваченным из самой жизни.
Имеется в песне и ряд тонкостей, выразительных штрихов и деталей, способствующих полноте производимого ею впечатления.
В аккомпанементе фортепьяно прекрасно использована широкая (педальная) фактура. B первых же тактах диссонанс шестой ступени (нота соль-бемоль) на фоне тонического трезвучия вносит мучительный оттенок скорби. Припев «Соловьи, соловьи.», начавшись скачком на сексту, печально опадает. А далее, на словах «поспят, немного пусть поспят», опадение подчёркнуто фигурками-форшлагами тридцать вторых. Нисходяшие линии присущи и повествовательному разделу песни. Примечательна, наконец, неумолимая мерность сопровождения песни, родственная ритмике траурного марша. Но композитор только на границе траурности, он не переходит её, не превращает музыку в отпевание жизни, красоты, любви. Эта музыка влечёт к счастью своей трепетностью, романтическим томлением, т. е. эмоциональными антиподами смерти, небытия.

«Соловьи» — песня большого обобщающего значения, которая чрезвычайно убеждённо и выразительно ставит проблему образов грусти.
Грусть, печаль — полны обычно широты, протяжённости, глубины, перспективы. Это, в отличие от нервозной неуравновешенности, истерии, кликушества и т. д., — здоровая реакция на горе и несчастье. Она особенно свойственна мягким, лирическим натурам, склонным к поэтической мечтательности, способным длительно созерцать, лелеять чувство. Отсюда, конечно, огромная роль образов грусти в фольклоре и соответственно чрезвычайная доходчивость, доступность печальных образов. Массовый слушатель очень ценит грустное наряду с весёлым и страстно-темпераментным.
Мы видели выше, что уже в ранних произведениях Соловьёва-Седого образы грусти, то светлой, то более сумрачной, получили значительное развитие. Но только в период войны, принёсшей людям нескончаемые бедствия, разбившей столько счастливых надежд, погубившей столько жизней, грусть в песнях композитора достигает совершенно рельефной кристаллизации. Затем, даже с наступлением мирного времени, с приходом новых больших радостей, она не зарубцовывается вполне, не исчезает. Так болят старые раны; так заставляют они часто вспоминать о ранах души, о ранах всего человечества.

Небезынтересна история возникновения песни «Соловьи». Она (вместе с песней «Ничего не говорила») была написана Соловьёвым-Седым в Москве, когда он работал над опереттой «Верный друг».
«Однажды утром дверь моей комнаты открылась, на её пороге я увидел Алексея Фатьянова, молодцеватого, улыбающегося, с медалью на выцветшей фронтовой гимнастерке. Соскучился я по Алексею и его песням! Оказывается, он получил отпуск для работы со мной, привёз с собой две готовые песни, написанные им на фронте. Алексей тут же прочёл их, а я, сев за пианино, в то же утро написал к ним музыку. Это были «Соловьи» и «Ничего не говорила». Мы зазвали к себе народ, обслуживавший гостиницу, а также генерала, жившего в соседнем номере, спели наши новые песни, получили одобрение аудитории, а генерал даже стал нашим соавтором, предложив исправить в «Соловьях» одну строку: «Пусть солдаты (а не ребята, как было у нас) немного поспят».».

Песня «Ничего не говорила» (на слова А. Фатьянова) своим озорным тоном отчасти перекликается с песней «Как за Камой, за рекой», хотя и значительно уступает ей по качеству. Во-первых, текст её менее удачен и разнообразен, он содержит даже невзыскательные, низкопробные гиперболы («первой роте ты ночью сегодня приснилась, а четвёртая рота заснуть не могла»). Во-вторых, музыка однотонна, не содержит замечательных контрастов и сдвигов, присущих песне «Как за Камой, за рекой». Но роднит их дух армейского юмора и веселья.

Если «Соловьи» явились широким и глубоким обобщением, то «Ничего не говорила» может показаться как бы бойкой вариацией на ту же музыкальную тему в той же тональности — сравните хотя бы начальные такты вокальной партии «Соловьёв» (см. выше, пример 23) и «Ничего не говорила» (нотный пример 24):

скачать ноты для фортепиано

Впрочем, интонации песни «Ничего не говорила» тесно связаны с интонациями городской народной песни «Зачем тебя я, милый мой, узнала». Придавая им новый образный характер, Соловьёв-Седой содействует решению творческой задачи русского военного марша.
Наиболее сильный комический эффект песни «Ничего не говорила» заключён в нарочитом несоответствии между энергичной, даже суровой музыкой походного марша и сюжетом любовного очарования. Но этот эффект не выходит за грань парадокса; корни его в эксцентрических контрастах, любимых на «капустниках». Образ девушки, которая «будто рублём подарила» не возникает, трудно представить и её пленившую солдат улыбку.
Знаменательна своим эмоциональным строем возникшая в 1944 году песня «Наша родина — Россия» (на слова А. Прокофьева). Текст побуждал Соловьёва-Седого выйти в мало свойственную ему сферу самых общих, отвлечённых образов. И песня не оказалась из числа лучших. Но то, что в ней привлекает, есть опять-таки мягкая лирика с чередованиями более светлых и более сумрачных интонаций (последние в итоге господствуют, выделяя опять-таки акцент грусти).

произведения советского композитора - скачать ноты
В.Соловьев-Седой у себя в кабинете (1956г.)


Значительное число песен (около двух десятков) было написано Соловьёвым-Седым в 1945 году.
Нарастающие победы Советской Армии и окончание войны содействовали появлению в этих песнях новых настроений умиротворённости, душевного спокойствия — при которых оживали и расцветали элементы весёлой шутки, приволья чувств. Вместе с тем, воспоминания войны были ещё очень свежи и порою вторгались в песню как недавняя быль.

Среди песен 1945 года можно, правда, отметить ряд мало значительных. «У лесной опушки» (на слова А. Софронова) имеет достаточно чёткий мелодический и ритмический рисунок, но мало оригинальна. «Дружили три пилота» (на слова С. Фогельсона) ещё менее своеобразна и отличается, вдобавок, вялой мелодикой. «Про Васеньку» и «Дождик» (на слова А. Фатьянова) — довольно ординарные образцы развлекательных «побасенок» на любовные сюжеты, подразумевающие бойкий аккомпанемент эстрадного оркестра и стремящиеся вызвать сомнительного качества смех слушателей.
В этих песнях моментами сказывается изобретательность композитора (таковы, например, звукопись дождя и перемены размера в песне «Дождик»), но ни та, ни другая из них не содержит истинной душевности.
Не выделяется особыми достоинствами и молодцеватая песня «Краснофлотская бабушка» (на слова А. Софронова), пользовавшаяся в своё время популярностью, но не переступающая границ развлекательного, анекдотичного. Подобные песни тем очевиднее оттеняются подлинными удачами Соловьёва-Седого — а их было в 1945 году немало.
Не очень оригинальна «Звёздочка» (на слова А. Фатьянова) с её монотонными ритмическими фигурами и какой-то очень «общей» трактовкой «русского стиля», всё же она приятна рельефным построением всей мелодической волны. Ничем особенным не выдаётся «Далеко иль недалечко» (на слова А. Фатьянова), привлекающая, впрочем, внимание чрезвычайным лаконизмом.
Песни «Далёко родные осины» и «Услышь меня, хорошая» выражают, хотя и по-разному, ранее сформировавшиеся черты грусти, моментами даже «надрывности».
Песня «Далёко родные осины» (на слова А. Фатьянова) — новый образец лирического вальса. Начало вокальной партии песни (пример 25) воспринимается как своеобразный отзвук романса Чайковского «Хотел бы в единое слово». Однако в дальнейшем мелодия утрачивает лирическую сдержанность и эмоциональную прозрачность, получает более обыденные акценты.

скачать ноты к песне

Песня «Услышь меня, хорошая» (на слова М. Исаковского) заметно более значительна. Эмоциональный склад здесь несколько однотонен, ему недостаёт контраста светлых красок; на музыке вновь лежит печать грусти и даже оттенок какой-то подавленности. Но композитор очень удачно нашёл интонации и ритмы сердечного, задушевного обращения, той песне-речи, которая типична для многих лучших его произведений. Сложный метр в пять четвертей естественно распадается на три и две четверти, придавая
музыке взволнованность, чуть заметную торопливость (внутреннее беспокойство подчёркнуто и синкопой фортепьяно в третьем такте и, далее, группами шестнадцатых аккомпанемента). Хорошо, правдиво вырисовывается также постепенное динамическое развитие обращения, которое в конце этой песни-романса мягко замирает (здесь один из многих примеров применения Соловьёвым-Седым колористических секунд, с которыми мы ещё не раз будем встречаться).
В песне «Матросские ночи» (на слова С. Фогельсона) заметны связи с некоторыми предыдущими песнями композитора, но одновременно и обретение новых образных качеств. От песни «Играй, мой баян» пришли сюда кое-какие черты мелоса и ритма. От песни «О чём ты тоскуешь, товарищ моряк» — качества особой взволнованности.1 Но вот что примечательно: «Матросские ночи» достигают оригинального синтеза лирической мягкости и силы. В запеве энергичные синкопы и упорные акценты, контраст мажора и параллельного минора. В припеве («Синие очи далёких подруг») мелодия начинает (после быстрой мелкой зыби запева) ласково плыть. Но тем решительнее звучит мощное, волевое заключение.
Нельзя не заметить, что в этой песне очень верно и, несмотря на всю краткость, разносторонне охвачена психология бывалых моряков. Тут и суровость, сдержанность чувств, и охватившая душу мечтательность, и порыв (эх, разгуляться бы!), оканчивающийся, однако, решительным жестом, будто боевым приказом. Наибольшая ценность песни «Матросские ночи» — в её психологической портретности — правдивой, точной и соблюдающей чувство меры.
Весьма удачной явилась также песня «Давно мы дома не были» (на слова А. Фатьянова). Здесь при посредстве очень простых и привычных интонаций создаётся весьма выразительный и оригинальный образ. Исходные военно-бытовые обстоятельства — издавна столь любимая Соловьёвым-Седым интимная товарищеская застольность. Очевидно, действие происходит в землянке («Горит свечи огарочек, гремит недальний бой. Налей, дружок, по чарочке, по нашей фронтовой»). Но содержанием образа, как и обычно в лучших песнях композитора, оказывается прекрасная мечта. В конце концов — типичная для Соловьёва-Седого двупланность: прочно на земле, вполне реально и, вместе с тем, в полёте желаний и дум.
Конкретная обстановка сурова и неприглядна, однако сокровенная суть не в ней, а в отрадных, веселящих сердце мыслях о доме — далёком, но уже и близком, так как предвидится скорый конец войне. «Лети, мечта солдатская» — вот истинный смысл образа песни. И этот образ создан превосходно — вся музыка выражает «лёт мечты», манящую дорогу домой.

Равномерно и безостановочно движение четвертей и восьмых аккомпанемента. Но мелодия привольно дышит благодаря сменам размеров (четыре четверти и шесть четвертей), она как бы набегает спокойными, то немного более короткими, то немного более длинными волнами — подобно наплывающим и исчезающим позади картинам дороги. Эмоция, выраженная музыкой, в сущности, очень сдержанна, в ней нет пылкой радости, или страстной торопливости. Но поток непреодолимо влечёт. Фактор «дорожности» подчёркнут некоторыми другими деталями — звонким квинтовым надголоском, «убегающим в даль» diminuendo последних трёх тактов. Вот и секрет широчайшего тогдашнего успеха песни — она пела и говорила (беседовала) о жажде мира так проникновенно, так убедительно, что вся душа фронтовиков неслась к любимым людям, любимой природе, ко всему дорогому и родному.
Очень примечательна и поэтична песня «Наш город» (на слова А. Фатьянова), посвящённая Ленинграду. Это уже песня о послевоенной тишине, о соловьиной весне, «бушующей» за ленинградскими заставами, о синем небе над Невой и всей Россией, о красоте Ленинграда, залечивающего свои раны и пробуждающегося вместе с солнцем.

Песня «Наш город» — прекрасный образец всеохватывающей лирики Соловьёва-Седого. Общим тонусом эмоций и некоторыми мягкими красками эта песня близка к песне «Наша Родина — Россия», но превосходит её проникновенной мечтательностью и сосредоточенностью.
Запев и припев эмоционально контрастны. В запеве господствует светлый колорит, подчёркнутый опеванием тонической терции Соль-мажора. Пение-речь спокойны и
словно боятся нарушить тишину. Лирический водный пейзаж намечен (как и в «Вечере на рейде») превосходно. Но если там чувствовалось мерное набегание затихающих в порту волн моря, то здесь звучит ласкающий плеск мелких речных волн (кто из ленинградцев не помнит этого плеска на набережных Невы?). Просты, но изящны гармонические краски издавна любимых Соловьёвым-Седым мягко диссонирующих септаккордов.
В припеве музыка омрачается и становится несколько тревожной (меняется также звукопись волн). Если быть строгим критиком, следует признать, что эта музыка мало соответствует безмятежным словам («Над Россиею небо синее, небо синее над Невой.»). Но чисто музыкальный замысел контраста совершенно понятен — в припеве остро звучит грусть, печальная память недавних героических лет блокады. Тем отраднее возвращение запева — блаженного образа тишины. Хочется даже, чтобы именно им закончилась песня, но композитор вновь влечёт нас к печали — постоянной спутнице его последних лет. Эти трепетные переливы эмоций, из которых каждая выражена с покоряющей ясностью, особенно волнуют в песне.
В 1945 году возникают и характерные песни нового склада, написанные композитором для кинофильма «Небесный тихоход»: «Потому, что мы пилоты» (на слова А. Фатьянова) и «Пора в путь-дорогу» (на слова С. Фогельсона). На первый взгляд, эти песни ничем особенным не выделяются, их даже можно упрекнуть в чертах легкомысленной, низкопробной эстрадности. Заметны в них, к тому же, какие-то флюиды, идущие от песен Ю. Хаита («Всё выше, и выше, и выше»), М. Блантера и т. д. Однако при более внимательном вслушивании всё же замечаешь типическую гибкость и добродушный юмор песне-речи Соловьёва-Седого. И здесь, в этих песнях, попадаются мимолётные слегка печальные оттенки, особенно в припеве песни «Пора в путь-дорогу» с его романтикой дальней поездки и разлуки. Но господствуют новые эмоции, ощущение уходящей военной грозы, прояснения жизни. Любопытно в данном плане сравнить припев песни «Потому, что мы пилоты» (пример 26) с запевом песни «Наш город» (пример 27):

ноты из песни


ноты для голоса и фортепиано

Интонационные совпадения двух тем, вероятно, бессознательны, случайны. Но тем примечательнее их сродство, несмотря на отличие в темпе и «темпераменте». Обе темы суть темы мира, покоя, радости и передают эти ощущения-переживания столь же лаконично, сколь и убедительно.
В 1944—1945 гг. Соловьёв-Седой написал оперетту «Верный друг» (на либретто В. Михайлова), которая была поставлена в сентябре 1945 года в Куйбышеве. Это сочинение свидетельствует о значительной инициативе композитора в почти новом для него жанре.
Правда, наиболее ярким мелодическим фрагментом оперетты всё же оказалась песня «Соловьи», использованная здесь в качестве вступления к третьему действию. Но и некоторые номера самой оперетты (песня деда Кузьмы «Эх, как в былые годы», песня «В этом поезде едут влюблённые», дуэт Катерины и Сергея и др.) получили самостоятельное распространение и известную популярность. К тому же, в оперетте «Верный друг» наметились принципиальные и важные тенденции композитора к созданию русского опереточного жанра, которые позднее ярче и полноценнее выразились в оперетте «Самое заветное».
Музыка «Верного друга» содержит ряд колоритных частностей.


Поэтична интродукция с изящным печальным орнаментом и спокойным распевом хора девушек, с игрой красок минора и одноимённого мажора, порою сменяющихся внезапно. В теме пляса-перепляса (№ 2-а, самая тема впервые появляется уже в интродукции) предчувствуются некоторые плясовые интонации оперетты «Самое заветное». В «Старинном вальсе» (№ 10) композитор пытается симфонизировать танец (что так пригодилось ему позднее, при работе над второй редакцией «Тараса Бульбы»). В финале третьего акта Соловьёв-Седой пробует свои силы в вокальном ансамбле (квартет Катерины, Натальи, Сергея и Королёва). Эффект аккомпанирующего хора с закрытым ртом в финале второго акта, в сцене размолвки Катерины и Сергея, предвещает образный приём песни «Подмосковные вечера».
Особый интерес в ряде мест «Верного друга» представляют поиски композитором новых выразительных гармонических средств. Так, в танце девушек (№ 2-а) Соловьёв-Седой широко пользуется колористическими эффектами секунд, септаккордов и хроматизмов:

скачать ноты для фортепиано

Позднее септаккорды выделяются неоднократно — например, в № 13 (который начинается целыми хроматическими цепями септаккордов, содержит немало септаккордовых гармоний и дальше) или в заключительном кадансе всей оперетты, где тоника дана в виде септаккорда первой ступени си-бемоль мажора.
Упомянем и одну характерную изобразительную деталь, о № 19 (сцене прибытия поезда) Соловьёв-Седой метко находит звукопись свистка паровоза при посредстве диссонанса уменьшенного трезвучия и уменьшенной октавы (пример 29). Этот эффект был позднее использован композитором в инструментальной картине поезда из кинофильма «Первая перчатка», широко известной в инструментовке В. Кнушевицкого.
Несмотря на свои частные музыкальные достоинства и лирический сюжет, воспевающий хорошие, чистые чувства, оперетта «Верный друг» не стала репертуарной. Опытность Соловьёва-Седого в опереточном жанре была пока ещё не велика, и «Верный друг» не смог соперничать в популярности с песнями композитора. Напротив, как композитор-песенник, Соловьёв-Седой сформировался к концу войны в очень оригинальную, самобытную творческую индивидуальность.

скачать ноты для фортепиано


Особенно выделилась при этом способность Соловьёва-Седого чрезвычайно чутко воспринимать и отражать самый пульс эмоциональной жизни народа —исходя всегда из наблюдения и сопереживания реальности, а не из какой-либо схемы. Во всех лучших песнях Соловьёва-Седого наряду с этой способностью проявлялась и другая — большой дар обобщения, способность видеть в тех или иных частностях некие общие, постоянные факторы, выражение которых придаёт песенному творчеству долговечность, постоянство воздействия на слушателей.

 

ноты к песням композитора Соловьева-Седого
В. Соловьёв-Седой знакомит друзей со своим новым произведением. Слева направо: композиторы М. Матвеев, Е. Овчинников, В. Соловьёв-Седой. (1959 г.)


Значительный интерес представляет опубликованная в это время статья Соловьёва-Седого «Образ песни», в которой он высказывает свои взгляды на существо и задачи песенного творчества. Среди положений этой статьи некоторые оказались парадоксальными, недостаточно продуманными (например, положение, согласно которому песни
должны преимущественно писаться для отдельных групп населения, а не для народа в целом). Но ценность статьи заключалась в резкой формулировке идеи о необходимости постоянно следовать за душевными переживаниями и потребностями народа.
«Нет, — писал Соловьев-Седой, — песен «вне времени и пространства», и композитор-песенник, как и всякий другой мастер, всегда является выразителем настроений своего времени».
«Творчество каждого художника всегда связано с ощущениями, в атмосфере которых он рос и воспитывался: детство, юность, город, деревня, окружающая музыкальная среда, когда-то слышанные песни и мелодии — всё это неизбежно накладывает свой отпечаток на творчество композитора. Но весь вопрос в том, насколько созвучны эти эмоциональные истоки творчества тому времени, в котором живёт и работает композитор, и как может он творчески претворить накопленный жизненный опыт».
Критикуя «самоограничение» и образно-стилевую инертность таких песенников, как И. Дунаевский и братья Покрасс, Соловьёв-Седой писал: «Великая Отечественная война явилась суровым испытанием для композиторов. В дни войны раскрылась душа народа, который самоотверженно отстаивал свою свободу и независимость. В дни войны народ пел, но пел он только те песни, которые наиболее полно отражали действительность и чувства, связанные с переживаемым. Вот почему те композиторы, которые и в этих условиях остались верными своей довоенной практике и не сумели отрешиться от приверженности привычным приёмам и средствам эмоционального воздействия песни, не угадали настроения народа. В этом, думается, причина того, что даже такие признанные мастера песни, как Дунаевский и братья Покрасс, оказались в числе людей, не сумевших понять новых требований, предъявляемых сейчас к песне».
Несколько далее Соловьёв-Седой обосновывал свою собственную творческую практику: «Народ, переживший тяжёлые испытания войны, подходит к песне строже и глубже, чем это было раньше. Проникновенная интимная песня, приближающаяся к романсу, но не перерастающая в него, — это то, что отвечает интересам и запросам слушателей в наши дни. Конечно, я имею в виду, что такая песня должна зарождаться из самых различных истоков — песни солдатской, студенческой, городской, крестьянской.
В такой песне обязательно должно появиться «четвёртое измерение» — образ песни. Под этим определением я понимаю, помимо музыкального и литературного восприятия песни, ясную, почти картинную ощутимость места и времени, в которых мелодия могла бы родиться и петься.
Говорят, что песня должна быть лёгкой для восприятия, и тогда она «настоящая», тогда она становится массовой. Мне это кажется неверным. Песня становится массовой, если народ чувствует потребность петь именно эту песню — тогда, как бы ни была трудна песня, народ потратит время на её изучение и полюбит её».

Нетрудно заметить, что в особом подчёркивании роли «проникновенной интимной песни» сказались личные творческие тенденции Соловьёва-Седого. Однако в цитированных высказываниях им были сформулированы очень важные, общезначимые задачи реалистического песенного творчества: глубокое понимание эмоционального существа современности, правдивость выражения души народа, конкретность «места и времени» песенных образов, примат содержательности над внешней доступностью.
Как и раньше, Соловьёв-Седой оказался прогрессивным новатором не только практики, но и теории песенного творчества.