Ян Френкель - Жизнь и творчество

Я. Френкель (ноты)



Нотные сборники, песенники, биография композитора

 

Журавли

 

 

Судьба счастливо свела меня с этим замечательным человеком
и прекрасным композитором.
Вместе мы написали не одну песню, но даже одной из них,
песни «Журавли», хватило бы, чтобы соединить нас навечно.
Р. Гамзатов

Журавли» появились в конце 60-х годов, появились не случайно: не исчезает, не тускнеет с годами наша память о Великой Отечественной войне. И спустя много лет после ее окончания рождаются песни,— от знаменитых «Дорог» А. Новикова и Л. Ошанина до «Дня Победы» Д. Тухманова и В. Харитонова,— отражающие подвиги, трудности, беды военного лихолетья и радость долгожданной победы. В этот ряд бойцов лирического фронта встают и «Журавли».
Не сразу песня приняла свой теперешний облик, ее созданию предшествовала большая работа, этапы которой хотелось бы сейчас восстановить.
У истоков замысла оказался друг Френкеля, актер и певец М. Бернес. Он создал на экране целую галерею образов положительных героев, наделив их своей неповторимой интонацией, улыбкой, обаянием. Бернес был не только фантастически популярным актером, но человеком большой гражданской активности. Обостренно чувствуя атмосферу социальной жизни, он предугадывал ее отражение в искусстве. Актер-певец понимал, в какой именно песне нуждаются люди, какая тема, эмоциональное состояние окажутся для них наиболее близкими. Предполагаемую песню он «организовывал» очень энергично, обращался к поэтам, композиторам; «не взирая на лица», просил, настаивал, требовал написать, создать, переделать, изменить стихи, мелодию. В результате вмешательства артиста появились песни, без которых теперь трудно представить нашу музыкальную классику: «Я люблю тебя, жизнь» Э. Колмановского и К. Ваншенкина, «Москвичи» А. Эшпая и Е. Винокурова, «Если бы парни всей земли» В. Соловьева-Седого и Е. Долматовского и др.
Один из наиболее ярких примеров создания новой песни при участии Бернеса — «Журавли» Френкеля — Гамзатова (пер. Н.Гребнева).

Характерно, что именно Френкелю предложил Бернес стихи Гамзатова, чувствуя, что композитор готов к осуществлению подобной художественной задачи. Однако стихотворение, опубликованное в журнале «Новый мир», совсем не походило на песню. Оно подверглось значительным изменениям, приближавшим его текст к тому идеальному варианту, который слышался Бернесу и который мог быть созвучен индивидуальности Френкеля. Работа была тщательной и кропотливой. Свидетельство К. Ваншенкина о том, как преобразовывались стихи (он в то время тесно общался с Р. Гамзатовым) представляет, на наш взгляд, значительный интерес.
«Стихотворение такое:

Мне кажется порою, что джигиты,
С кровавых не пришедшие нолей,
В могилах братских не были зарыты
И превратились в белых журавлей.

Они до сей поры, с времен тех дальних,
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?

Сейчас я вижу: над землей чужою
В тумане предвечернем журавли
Летят своим определенным строем,
Как по земле людьми они брели.

Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кличем журавлиным
От века речь аварская сходна?

Летит, летит по небу клин усталый,
Мои друзья былые и родня.
И в их строю есть промежуток малый,—
Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я улечу за тридевять земель.
На языке аварском окликая
Друзей, что были дороги досель.

Вроде бы и то, и похоже, и совсем не то. Посмотрим с начала. Можно смело сказать: если бы осталась первая строка, не было бы песни. А между тем вряд ли кто-нибудь еще решился бы убрать ее,— ведь именно в ней, и сразу же, дается национальный колорит. Смелость и тонкость Бернеса в том, что он понял: это общечеловеческая песня. «Джигиты» здесь (не в стихах, а в песне) воспринимаются как нечто чуть-чуть театральное, сами джигиты это тоже петь не будут, они поют на своем языке свои джигитские песни. А вот солдаты, погибшие на войне,— в том числе и джигиты,— это близко, понятно и горько всем. Поэтому: «Мне кажется порою, что солдаты.». Вторая строфа без изменений. Третья строфа снимается. Четвертая строфа тоже снимается. Раз уж убрали джигитов, то и «речь аварская» пусть останется только в стихотворении.
А вот следующая остается. Но строка «Мои друзья былые и, родня» снижает общий высокий тон и воздействие на нас, и по инициативе Бернеса заменяется щемящей строчкой — «Летит в тумане на исходе дня».
И наконец, последняя строфа. От нее осталась только первая строчка, да еще слово «окликая». А остальное пишется заново, пишется для артиста, который хочет именно этого и хорошо это шлет.


Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас. кого оставил на земле.

Таким образом, остается всего четыре строфы-куплета. Этого маловато, к тому же песня заканчивается слишком больно, и он, жалея нас, решает повторить первую строфу.
Стихи соединились с музыкой (см. в приложении муз. пример № 1). Теперь мелодия «Журавлей» широко известна. Многое можно услышать в ней. Каждый добавляет частицу своего личного опыта. Вносит коррективы время. И живет песня, утешает, сочувствует, будит нашу совесть, не дает застыть памяти.
Простая мелодия?—простая. Искусная? — искусная. Начинается она исподволь; фон, настроение задает фортепианное вступление. Тихий вокализ. короткие мотивы отдалены друг от друга — попытка что-то обнаружить, восстановить, представить. «Мне кажется» — начинает нащупываться, что-то медленно осознается; тесное пространство мелодии предельно спрессовано, речитация в низком регистре. Все-таки мелодия находит в себе силы, взмывает вверх: «превратились в белых журавлей». В припеве — горечь, боль, непоправимость утраты. Стремление ввысь, хочется просветления. Но печаль преобладает и приходится спускаться вниз, к тонике. «Мы замолкаем, глядя в небеса». вокализ.
Музыкальные средства скупы, однокрасочны, но мягки и не навязчивы: гармонический минор, безостановочные задумчивые триоли; обострение выразительности проявляется подспудно, взять хотя бы диапазон напева, очерченный щемящей малой ноной — h — с2. Во втором куплете аккордовая насыщенность сопровождения диктует протестующий тон повествованию: не хочется верить в то, что случилось вопреки логике, здравому смыслу, добру.
И теперь мы не только оплакиваем, но и гордимся, славим тех, кто боролся за наше счастье, за справедливость.
Композитор, конечно, очень волновался. Как будет воспринято его детище? Он играл песню дома, близким друзьям, постепенно расширял аудиторию слушателей.
О том, как восприняли песню бывшие фронтовики, мы можем узнать, прочитав свидетельство Н. Завадской:
«Впервые «Журавли» прозвучали на редакционной «Землянке»— традиционной встрече ветеранов войны в газете «Комсомольская правда». Там были тогда маршал Конев и другие видные военачальники. Когда песня смолкла, в зале, специально для этого вечера убранного еловыми ветками и цветами — в пустых снарядных гильзах вместо ваз,—долго еще стояла тишина. А потом Конев обнял Бернеса и со слезами на глазах сказал: «Спасибо! Как жаль, что нам отказано в праве плакать»
И еще одно воспоминание:
«У нас в Центральном Доме литераторов вошло в традицию накануне 9 мая проводить митинг у мемориальной доски с именами писателей, погибших на фронте,— рассказывает М. Матусовский.— А после этого устраивают обычно в Малом зале домашний чай. На один из таких вечеров пригласили Яна Абрамовича, только-только написавшего тогда «Журавли» на стихи Расула Гамзатова. Трудно передать, с каким настроением, боясь пропустить хоть одно слово, слушали его люди. Песня как бы объединяла их. Словно и впрямь пролетела сейчас журавлиная стая, рассекая крыльями ветер.».
Вскоре «Журавли» уже звучали повсюду. В записи М. Бернеса их можно было услышать по радио; на концертах они исполнялись многочисленной армией артистов, а нередко—просто напевались на улице, у туристского костра, на пионерском сборе.

С начала 70-х годов на телевидении появилась, существующая поныне, передача «Песня года». Ее программа составляется по письмам слушателей и является поэтому своеобразным барометром общественного мнения. Здесь прозвучали «Журавли» как песня уже популярная и любимая.
Тем не менее произведение воспринималось неоднозначно. В Союзе композиторов его вовсе не одобрили, сочтя напев слишком простым, бардовским, не композиторским, потакающим самым непритязательным вкусам. Музыкальная критика также не прошла мимо «Журавлей», подвергнув их тщательному анализу. Например, М. Бялик, говоря о песне, сперва останавливается на литературной основе, оценивая ее очень высоко: «Стихотворение Р. Гамзатова (перевод Н. Гребнева) — образец высокой поэзии, каких не столько много было за всю историю советской песни. Вот пример истинной народности в творчестве. Образ журавлиной стаи свойствен фольклору разных народов, встречается он и в произведениях профессионалов, но почему-то в большинстве случаев (будь то монтерское, румынское или наше собственное произведение последнего времени) полет птиц оказывался невысоким и каким-то унылым. И с тем большей неожиданностью и гордостью взмыли «Журавли» Гамзатова к вершинам философской поэзии. Известно, что философская лирика обычно заключает в себе не один, а несколько мотивов-идей и допускает неоднозначное образное толкование. Один из главных тут—мотив бессмертия. Как впечатляет это присущее народной психологии, не раз отразившееся в фольклоре, нежелание мириться со смертью, особенно смертью людей, сложивших голову за общее правое дело.».
Глубоко проникаясь настроением поэтических строк, обнаружимся в них черты родства с иными национальными культурами, критик тем самым расширяет диапазон восприятия песни, подчеркивает ее народность и общезначимость. Продолжая читать статью, мы узнаем об отношении Бялика к музыкальным особенностям песни: «До той горной выси, на уровне которой парит фантазия поэта, музыка Френкеля подняться не сумела. Характер ее чуть ли не намеренно приземлен — и бытовой заурядностью триольных переборов в аккомпанементе, и эмоциональной однокрасочностью мелодии, на коротком дыхании, с чуть заунывной интонацией вздоха. Напев слишком крепко привязан к тонике, и тогда, когда в положенном месте, в третьей четверти построения, он, наконец, устремляется вверх, все та же упрямая тоника не дает ему развернуться. Короче, вольный стих заключен в жанровые рамки сугубо бытовой, домашней, под гитару, песни-романса».

И все же, будто предчувствуя дальнейшую судьбу песни, Бялик продолжает: «Но вправе ли мы строго судить композитора, коль скоро в сердца очень многих людей стихотворение Гамзатова вошло именно с этой музыкой? Очевидно, есть в ней какие-то свойства—сердечность, задумчивость, общительность,— которые резонируют тону стихов, но лишь одному из гармонического многозвучия мыслей и чувств. Оттого и возникает сожаление по поводу обедненности музыки».
Публика — надо отдать ей должное — безоговорочно приняла Журавлей». Смягчились в своей оценке и профессионалы. М. Черкашина, спустя год после выступления в печати М. Бялика, сопоставляя песню с подобными ей произведениями («С чего начинается Родина» В. Баснера и М. Матусовского, их же «Березовый сок», «Гляжу в озера синие» Л. Афанасьева и И. Шаферана), утверждала, что в этих произведениях «ярко представлена традиция камерно-личного восприятия патриотической темы. Лирика «индивидуального героя» приобрела масштабность благодаря интенсификации чувства внутренней экспрессии, таящейся под покровом задумчивости»6.
А. Пахмутова, подводя творческие итоги прошедших лет, в докладе на II пленуме С К СССР 1975 года в списке «непреходящих ценностей» назвала песню Я. Френкеля.
Жизнь «Журавлей» продолжалась. Наступали 80-е годы. Отклики на это сочинение стали уже иными. Поэт Р. Рождественский, размышляя о современных путях развития песенного жанра, удивляется тому, что популярность того или иного опуса в молодежной среде весьма недолговечна. «Парады популярности», то есть списки названий наиболее распространенных песен (поэт называет их еще «чемпионские десятки»), публикуемые некоторыми молодежными газетами, в декабре редко называют популярной песню, оцененную таким образом в январе. Каково же значение подобного «мотылькового чемпиона», если так быстро он сходит со сцены? И разве советская музыка не накопила ценностных ориентиров, с которыми необходимо сопоставлять новое произведение, даруя ему титул лучшего, популярного? В числе песен, определяющих нашу нравственную атмосферу, являющихся критерием художественной правды, Р. Рождественский называет сочинения Н. Богословского, А. Петрова, а также «Журавлей» Я. Френкеля.
С Р. Рождественским солидарен другой советский поэт— Е. Долматовский, подчеркивающий историческое значение песни Я. Френкеля: «Пожалуй, самой знаменитой песней Яна Френкеля является произведение большой эмоциональной силы и непреходящего значения — «Журавли» на стихи Расула Гамзатова. Живет эта песня уже лет пятнадцать, и можно сказать, что выдержала испытание временем и стала личной собственностью нескольких поколений советских людей. «Журавли» уже не просто песня — это страница нашей истории, большая лирико-эпическая картина».
Емким оказался образ летящих журавлей. Случайно ли один из ! лучших фильмов о войне, получивший всенародное признание,— «Летят журавли» М. Калатозова, мы — по ассоциации— сопоставляем с «Журавлями» Я. Френкеля?

Песенных журавлей уподобляют литературным героям—им начали ставить памятники. А. Луковников, энтузиаст сохранения исторических свидетельств песенных судеб, собрал любопытные сведения о памятниках, связанных с «Журавлями» Френкеля. Он рассказывает, например, что в Чирчике, городе химиков и металлургов, воздвигнут монумент в честь погибших героев (авторы — скульптор Ю. Киселев, архитекторы С. Сутягин и Ю. Клиников, инженер А. Браславский). На одной из граней высечены на узбекском и русском языках знакомые слова:
Мне кажется порою, что солдаты, С кровавых не пришедшие полей. Не в землю нашу полегли когда-то, А превратились в белых журавлей.
Не только в Узбекистане память о погибших воинах запечатлена м поэтическом образе летящих журавлей.
К 30-летию Победы жители североосетинского села Дзуарикау решили воздвигнуть памятник в честь земляков, отдавших жизнь в боях за Родину. Скульптор С. Санакоев долго раздумывал, каким должен быть этот монумент. Однажды он услышал по радио -Журавлей». Песня эта помогла ему окончательно оформить идею памятника. И вот он воздвигнут. С вершины высокой скалы излетает ввысь журавлиный клин. А у подножья в скорбном молчании застыла Родина-мать.
Эта же песня вдохновила барнаульского скульптора П. Миронова — автора построенного на общественные средства памятника погибшим воинам в рабочем поселке Шипуново Алтайского края. Иго монумент представляет собой журавлиную стаю, устало поднимающуюся в небо. На стеле-ленте выгравировано: «Солдатам, с кровавых не вернувшимся полей». Скульптура озвучена: в течение суток через определенный промежуток времени повторяется песня «Журавли».
И еще, одно из последних по времени свидетельств любви к песне Я. Френкеля: «Из всех песен,— пишет В. Гусаров в еженедельнике «Говорит и показывает Москва»,— есть у композитора песня, которой жить и жить, которой неизмеримо волновать сердца поколений и оставлять в памяти щемящее душу ощущение чуда. Да, это «Журавли» на стихи Р. Гамзатова. Песня, которой противопоказаны всяческие оценки, ибо строгая суть ее, быть может, выше, чем просто явление в музыке,— возможно, так же, как оказывается глубинней и загадочней событие живой жизни в сравнении с искусством, это событие отражающим».
На страницах очерка мм еще не раз встретимся с этой замечательной песней. Композитору удалось создать произведение огромной силы воздействия, и сам собой напрашивается вопрос — что же лому способствовало; хочется обратиться к биографии Я. Френкеля, проследить путь формирования художника.