История русской музыки
Том 6

ВВЕДЕНИЕ

Музыкальная литература



Книги, ноты, литература и пособия по музыке

 

 

1 2 3 4 5 6

 

 

Стремление к глубокому познанию народной жизни, духовного мира народа, его дум и чаяний вызвало высокий подъем отечественной фольклористики в 60-х годах. Небывалые еще ранее масштабы приобретает фольклорно-собирательская деятельность: множество людей, среди которых мы находим и ученых-фольклористов, и поэтов, и композиторов, и просто любителей, отдают свои силы записи народного творчества, выходят в свет многочисленные сборники песен, сказок, былин, пословиц и т. д. «По количеству фольклорных изданий и сборников,— констатирует М. К. Азадовский,—.60-е годы могут быть с полным правом названы золотым веком в истории русской фольклористики» (10, 209).
Это фольклористическое движение высоко оценивалось представителями революционной демократии. «.Посвящать свою жизнь собиранию народных песен — прекрасный подвиг»,— утверждал Чернышевский (395,308). Значение народной песни он усматривал в том, что «она принадлежит целому народу» и отражает общие для всего народа интересы и стремления в прекрасной, высокохудожественной форме («Каково ее содержание, такова ее форма: проста, безыскусственна, благородна, энергична.»), лишена какой-либо «мелочности и пустоты, которой в неиспорченном народе может поддаваться только отдельный человек, а не целая масса.» С разделением общества на классы фольклор, по его мнению, постепенно умирает из-за непосильного физического труда, возлагаемого господствующими классами на основную массу населения: «Все условия поэтической настроенности исчезают. Народная поэзия увядает и гибнет.» (395, 297).

Этот взгляд связан с односторонним, недифференцированным толкованием понятия «народ», отождествлявшегося революционными демократами с крестьянством, что проистекало не из предвзятости и ограниченности мысли Чернышевского и его соратников, а из исторических условий того времени, когда российский пролетариат был еще немногочислен и не играл самостоятельной роли в общественной жизни.
Под народной подразумевалась главным образом традиционная крестьянская песня. Возникает своеобразное «хождение в народ», в глубинку в поисках подлинных образцов старинного народного творчества, еще продолжающих жить и не поддавшихся губительному воздействию чуждых и враждебных «поэтическому настроению» условий. В этом движении участвовали близкие к взглядам революционных демократов литераторы И. Г. Прыжов, И. А. Худяков, которые совмещали фольклорно-собирательскую работу с антиправительственной пропагандой.

Но особенно значителен вклад в русскую фольклористику П. Н. Рыбникова — воспитанника Московского университета, состоявшего затем на государственной службе и из-за связи с революционным кружком «вертепников» (см.: 11, 185—186) сосланного в Петрозаводск. Им было записано в Олонецкой губернии более 200 текстов былин и исторических песен, которые вошли в состав монументального четырехтомного издания «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым» (1861 —1867). Это была первая столь обширная и научно достоверная публикация русского народного эпоса. Позднейшие его исследователи шли по следам собирательской деятельности Рыбникова. А. Н. Пыпин считал важнейшим достижением отечественной фольклористики 60-х годов «изучение народного эпоса в его различных ветвях и ступенях» (225, 81). В этом плане следует отметить также известный труд А. Н. Афанасьева «Народные русские сказки» (8 выпусков, 1855—1863), который, по словам Азадов-ского, «очень быстро перерос значение только академического издания и стал одной из любимейших книг русского читателя» (10, 74),
В деле собирания и пропаганды народной песни большую роль сыграли также некоторые из представителей так называемой «молодой редакции» «Москвитянина» — А. А. Григорьев, А. Н. Островский, Т. И. Филиппов. Отличный знаток народной песни, иногда певавший ее в дружеском кругу, Островский был близко связан с рядом известных русских музыкантов. В 1856 году он вместе с автором популярных романсов К- П. Вильбоа совершил поездку по Волге, в результате которой появились два сборника русских народных песен, вышедшие в свет в 1860 году. Музыкальная обработка мелодии в обоих сборниках принадлежала Вильбоа, а редакция текста — Ап. Григорьеву. Много позже, уже в середине 70-х годов, Римский-Корсаков записал с голоса Филиппова сорок песен, которые были изданы отдельным сборником в его обработке. Вспоминая об этом, композитор замечает: «Он владел уже весьма бренными остатками голоса, как говорят, хорошего в былое время, когда он, любя русские песни, сходился с лучшими певцами из простонародья, перенимал у них песни, а иногда и состязался с ними» (236, 95).

Песни записывали и Мусоргский, и Чайковский. Но крупнейшим по своему значению событием в деле собирания народной песни и осмысления ее самобытной природы было появление в 1866 году «Сборника русских народных песен, составленного Балакиревым». Записи вошедших в этот сборник песен были сделаны им на Волге совместно с поэтом Н. Ф. Щербиной шестью годами ранее. В них проявилось принципиально новое отношение к песенному материалу. Как отмечает Е. В. Гиппиус, «пассивно-этнографический и тем более ретроспективно-исторический интерес к народной песне был глубоко чужд Балакиреву» (58, 197). Так же далек был Балакирев и от прежних составителей, приспосабливавших народную песню к условиям городского домашнего музицирования.
Новаторство Балакирева проявилось как в отборе песен определенного типа, так и в методах их обработки, оказавших влияние на интерпретацию народно-песенных мелодий в творчестве молодых представителей возглавлявшегося им кружка.

Параллельно и в непосредственной, тесной связи с накоплением фольклорного материала, появлением разнообразных по содержанию новых публикаций шло его научное осмысление. В 50 — 60-х годах развертывается деятельность крупнейших исследователей русского народного творчества филологов Ф. И. Буслаева, А. Н. Афанасьева, Л. Н. Майкова, О. Ф. Миллера и других. Работы этих ученых были далеки от замкнутого кабинетного академизма. В теоретических спорах и столкновениях различных мнений по вопросу о происхождении тех или иных видов народного творчества, их зависимости от разных форм общественной жизни и ступеней исторического развития отражалась борьба идейных направлений того времени. Буслаев писал в статье «Русский народный эпос»: «Теоретическое изучение литературы и искусства состоит в теснейшей связи и во взаимном влиянии не только с практической художественной деятельностью своей эпохи, но и вообще с господствующими идеями, со всем умственным и нравственным, общественным и политическим направлением, и, конечно, никогда не чувствовалась эта связь так живо, как в настоящее время» (48, 401).

Просветительские тенденции уживались у Буслаева и других ученых с взглядами мифологической школы, восходящей в своих методологических принципах к романтическим натурфилософским концепциям. В центре его исследовательских интересов были эпические жанры народного творчества, в которых он находил «слово целого народа, глас народа» (48,405). В основе русских былин, как и всякого вообще эпоса, считал Буслаев, лежат древнейшие мифологические представления, связанные с обожествлением сил окружавшей человека природы, и лишь много позже образы мифических божеств и героев были отождествлены с реальными историческими лицами и событиями: «Надобно полагать, что эпическому циклу Владимира Красна-Солнышка предшествовал в русской поэзии собственно мифологический и героический эпос, идеальные типы которого были потом перенесены на Владимира и его поэтических спутников» (48, 417).

Со взглядами мифологической школы частично соприкасался Афанасьев, хотя в целом его подход к изучению народного творчества был гораздо более реалистическим. Если в основе героического эпоса, по его мнению, лежали древние мифологические представления, то в сказках он находил отражение естественных отношений человека к природе: «Чудесное сказки есть чудесное могучих сил природы; в собственном смысле оно нисколько не выходит за пределы естественности, и если поражает нас своей невероятностью, то единственно потому, что мы утратили непосредственную связь с древними преданиями и их живым пониманием» (29, 55).
Это толкование смысла народных сказок оказалось особенно близким Римскому-Корсакову, на которого труды Афанасьева оказали самое прямое влияние. В «Летописи моей музыкальной жизни» композитор называет Афанасьева в числе тех авторов, познакомившись с которыми в середине 70-х годов он «увлекся поэтической стороной культа поклонения солнцу и искал его остатков и отзвуков в мелодиях и текстах песен. Картины древнего языческого времени и дух его представлялись мне, как тогда казалось, с большой ясностью и манили прелестью старины. Эти занятия оказали впоследствии огромное влияние на все направление моей композиторской деятельности» (236, 96).

Римского-Корсакова мог привлечь в работах Афанасьева не только богатейший материал о древних славянских поверьях и связанных с ними обычаях и обрядах, но и тот горячий, романтически-увлеченный тон, поднимающийся порой до подлинной художественности, которым излагает весь этот материал автор. Приведем для иллюстрации только одну небольшую выдержку: «На раннем утре своего доисторического существования пранарод, от которого произошли индо-европейские племена, в том числе и славяне, был погружен в ту простую, непосредственную жизнь, какая установляется матерью-природою. Сам не сознавая того, он был поэтом: жадно вглядывался в картины обновляющегося весною мира, с трепетом ожидал восхода солнца и долго засматривался на блестящие краски утра и вечерней зари, на небо, покрытое грозовыми тучами, на старые девственные леса, на поля, красующиеся цветами и зеленью» (29, 57—58).
Эти яркие, образные строки могли в какой-то степени подсказать романтическую утопию берендеева царства в корсаковской «Снегурочке».
Обращаясь к древнейшим видам народного творчества, эпосу и обрядовой песне4, представители мифологической школы стремились в сохранившихся их образцах обнаружить реликтовые элементы, по которым можно было бы восстановить картину жизни народа, его представлений о мире, верований и обычаев в давно ушедшем далеком прошлом.

Совершенно иной подход к народной песне нашел отражение н статье Ап. Григорьева «Русские народные песни с их поэтической и музыкальной стороны», появившейся в 1860 году в журнале «Отечественные записки» (№ 5 и б)5. Для Григорьева народная песня не пережиток прошлого, а живой организм, находящийся в состоянии непрерывного роста, развития и изменения. «.Чисто археологические стремления в деле собирания песен,— заявляет он,— ни к чему не ведут, как всякая платоническая страсть» (65, 50). Собственное отношение Григорьева к народной песне было горячо увлеченным, он се прекрасно знал, любил и воспринимал как нечто свое, лично глубоко близкое. Не будучи специалистом-исследователем, он выдвинул ряд положений, сыгравших важнейшую роль в развитии отечественной {фольклористики. Это прежде всего положение о том, что всякая песня существует в ряде вариантов, приобретая особые своеобразные черты в зависимости от времени, социальной среды, в которой она существует, индивидуальности исполнителя, и только путем сопоставления всех вариантов можно установить ее основной прообраз или тип, как определял Григорьев. Такая позиция побуждала его относиться с должным вниманием к той интерпретации, которую получила русская народная песня в городском быту и которая часто оценивалась просто как «порча» и «искажение» созданного народом6. Писатель не считал возможным пренебрегать даже исполнением русских песен цыганскими хорами.

Другое важное положение, выдвинутое Григорьевым, сводится к Требованию рассматривать песню в неразрывной связи и взаимообусловленности двух ее начал — слова и музыки: «Песня есть поэтически-музыкальное или, если хотите, музыкально-поэтическое целое, ибо, право, трудно решить, что главное в этом живом организме: музыкальный или поэтический элемент» (65, 5). Он считал невозможным изучать стихосложение народной песни вне связи с напевом: «Метр стиха русской песни непонятен без пения» (65, //). И если самый факт зависимости текста от напева признавался другими исследователями народного поэтического творчества7, то Григорьев впервые сформулировал это положение с такой определенностью, как обязательное методологическое требование.
Взгляды Григорьева на народную песню разделялись группой московских писателей, драматургов, артистов и музыкантов, в числе которых находился и Чайковский. В отличие от Балакирева и Римского-Корсакова он не искал в народной песне следов глубокой древности, а воспринимал ее такой, какой мог слышать в жизни, в окружавшей его среде. Чайковский не проводил различия между традиционной крестьянской песней и песней городского быта, впитавшей в себя романсные интонации и ритмы популярных танцевальных жанров. Обращение к разным пластам народно-песенного творчества определяло и различие в методах обработки народных напевов:
у «кучкистов» она носила более строгий характер благодаря преобладанию диатонической гармонии, широкому использованию побочных ступеней, тогда как Чайковский не опасался вводнотоновых оборотов, простой и обычной гармонизации, основанной на тонико-доминантовых отношениях.
Спор о том, какой из этих двух путей более оправдан, является надуманным и не имеет под собой серьезных оснований. Различные методы творческого использования фольклорного материала были связаны с общей проблематикой творчества того или другого композитора, с конкретным художественным заданием и образнымстроем произведения.

Успехи отечественной науки в изучении народного быта и поэтического сознания, как и практической фольклорно-собирательской деятельности, обогатили русское искусство, дали писателям, композиторам, драматургам ценнейший материал для обновления своего творчества, подсказали новые темы, сюжеты, образы и средства их художественного воплощения. Достаточно указать на такие явления, как «песенный» стих Некрасова, лирическая поэзия А. К- Толстого, часто очень близкая к народно-песенному складу, необычайное богатство и красочность языка, насыщенного диалектизмами, народными поговорками и образными выражениями, в пьесах Островского, рассказах и очерках многочисленной группы литераторов-бытописателей демократического лагеря. Значение народной песни для композиторов «шестидесятнического» поколения не ограничивается непосредственным использованием ее мелодических оборотов и ритмов. Она служила для них одним из источников ладового обогащения своего языка, новых гармонических средств, приемов голосоведения, той необычайной новизны и свежести всего музыкального мышления, которые так поразили крупнейших западных художников при знакомстве с русской музыкой в конце прошлого столетия.

1 2 3 4 5 6