Раймонд Паулс - Мелодии в ритме жизни

Р. Паулс (ноты)



Книги, литература, нотные сборники

 

«НОЧНОЙ КОСТЕР»

 

 

В октябре же 1987-го Лайма Вайкуле дописывала в нашей студии радио те восемь новых песен на стихи латышских поэтов. А в начале ноября мы начали снимать к Новому году на Латвийском телевидении мою авторскую программу «Ночной костер», в которую я пригласил Лайму с ее ансамблем и балетом и инструментальный состав группы «Ремикс».
Как и в московских авторских концертах (я чувствовал, что программа от этого только выиграет), предложил Лайме не выступать на телеэкране номер за номером, а в чередовании с инструментальными пьесами, которые я исполнял с музыкантами группы «Ремикс».

Мы снимали программу «Ночной костер» в новом здании Латвийского телевидения на острове Закюсалу. Четыре дня до ноябрьских праздников и каждый раз — далеко за полночь затягивались эти съемки — снова «тянули время» телеработники. И снова это действовало на нервы. Единственное, что радовало, так это возможность наблюдать, как работала с каждым номером Лайма. Причем не только со своим. Она же предложила ход с переодеванием музыкантов «Ремикса» во время исполнения инструментальной пьесы «Пугало»: играли вначале приличные парни, с приличными прическами, в смокингах — и вдруг в мерцании света превращение: какие-то полубезумные лица, лохматые, всклоченные шевелюры, гребни из волос и невообразимые одежды!. Здесь и я «включился» в игру — увидев их, схватился за голову и замер от изумления, забыл об инструменте (а играть-то надо!), но потом быстро спохватился. Или, скажем, вокалистка очень помогала ставить танцевальные импровизации балетной группы «Лайма» в пьесе «Одесский вечер».
«Не хочу выделяться!» — пела Лайма в песенке «Звайгзне» на стихи Имантса Зиедониса. Да, героине песенки повезло — небо подарило ей одну из своих ярко сияющих звездочек. Но теперь все обращают на нее слишком много внимания и даже смеются над незадачливой обладательницей столь щедрого подарка. Но ведь не нарочно мы такие. И каждый может быть свободным в своем выборе. «Возьми, небо, назад свой подарок, он причиняет много страдания!,.» — просит героиня песни.
По-моему, Лайме и со балетному ансамблю удалось и в хореографии выразить всю иронию этой песенки. Затем я объявил, что после такой задорной песни должен сыграть что-нибудь лирическое, спокойное. Это была инструментальная пьеса «Расставание», одна из тех десяти композиций, что мы записали летом 1987-го с музыкантами «Ремикса» для пластинки «Ночной костер». Именно на эту мелодию затем Илья Резник написал стихи «Скрипач на крыше» — так появилась в репертуаре Лаймы Вайкуле новая песня, обещавшая стать шлягером.
К светлому образу матери, которая наградила девочку своим именем, обращалась Лайма стихами Анны Ранцане в следующей песне. «Смогу ли я оправдать это своей жизнью?.» — размышляла певица в песне, подставляя лицо свежему ветру, —- получился скромный, сентиментальный образ, раздумье, ведущее в завтра.

Вслед за лирикой в ритме рок-н-ролла исполнила Лайма песню об одинокой птице (о вороне!), мечтающей встретить друга. Потом был «Шерлок Холмс» (латышские стихи к этой песне написал Янис Петере), который может все: и даже потерянное вами счастье найдет, и сыграет вам для души на скрипке — «Да здравствует, Шерлок Холмс!». И песенка «Небольшой современный диалог» на слова того же автора, где Лайма выступали п роли мамы маленького панка, которого успешно сыграл юный Гунарс Калнынып.
Маме не понять, что за маскарад устроил ее сын — разукрашенное лицо, гребень из волос. А малыш убеждает ее, что именно так выглядят все порядочные панки. «Порядочные панки?» — мама в шоке. Значит, у ее юного сына уже есть тайна!. «Но об этом не стоит рассказывать заранее!.» — интриговал я, приглашая своими глазами увидеть всю историю на телеэкране.

Потом звучали инструментальные композиции «Старый клавесин» и «Пасмурная погода» и новое танго «Не приходи ко мне осенью» на стихи Анны Ранцано и исполнении Лаймы.
На этом мои предновогодние съемки закончились. Впервые за последние несколько лет я отказался охать на съемки «Песни года», потому что этот псевдопарад популярных песен давно перестал быть мне интересом. Надоела пустая трата времени на Центральном телевидении и этот необъективный подбор репертуара, эти доказывания, что должна прозвучать «именно эти песни». Выбрали «Вернисаж» — и на здоровье. Не буду доказывать, что такой же чести достойна и «Еще не вечер»!

 

«ПЛАТОЧЕК СИНЕНЬКИЙ НА ВОЛОСАХ ИЗ ЗАКАТНЫХ ЛУЧЕЙ»

 

 

Новый, 1988 год начался для меня с повышения в должности — я занял пост художественного руководителя Латвийского радио. Чиновничьих дел стало несколько меньше, хотя после проведенных реформ нервная обстановка на радио оставалась еще в течение нескольких месяцев. Зато теперь работать с творческими коллективами радио было куда интереснее.

Еще осенью 1988 года, когда я задался целью преобразовать-таки эстрадно-симфонический радиооркестр в оркестр легкой и джазовой музыки, я решил подготовить к весне с музыкантами концертную программу, основанную на репертуаре оркестра Глена Миллера. Это в первом отделении, а во втором.
«Платочек синенький», «Уж солнце за темные ели садится», «Юность», «Там, где Гауя», «Старая мельница судьбы». — даже не могу точно вспомнить, с какого времени знаю я эти песни: с раннего детства — это точно! Да и не только я. Спросите у любого латыша, и он скажет то же самое. Мы все, в каждом доме поем эти песни в минуты радости, переживаний, в часы веселого застолья, да и просто в кругу друзей. Но долгие годы многим было неизвестно имя автора этих песен, многие считали их народными.
«Почему? — спросите вы. — Ведь автор их и сегодня живет в Риге.» Да, автор жил и живет в Риге, и кто-то даже знал, что именно ему принадлежат все эти песни. Но тем не менее только в конце 80-х, может быть, благодаря процессам, происходящим в нашем обществе, и стало возможным легальное признание творческой личности автора. И может быть, поэтому в последнее время о многих, как будто очень известных вещах мы узнаем столь много нового!.

Фигура Эдуардса Розенштрауха у нас в Латвии настолько легендарна, что я не могу не рассказать о нем более подробно, особенно то, что узнал сам только в последнее время. И я тоже (хотя и понимаю прекрасно, кто виноват перед этим человеком) чувствую некоторую долю вины, что пе помогли ему раньше.
.Все предвещало Эдуардсу карьеру музыканта: столичная латышская музыкальная семья, с раннего детства уроки игры на фортепиано у известного педагога Лаумы Рейнхолде, потом Латвийская государственная консерватория. Однако учеба, прерванная второй мировой войной, так больше и не возобновлялась. Студент Розенштраух был призван на офицерские курсы Латышской национальной армии. Затем, когда Латвия вошла в состав СССР, он — младший лейтенант Красной Армии.
Сумбурное, тревожное время, разметавшее добрую половину латышей по всему свету. В бою под местечком Опочки част г, где служил Розенштраух, попала в окружение. Плен, концентрационный лагерь в Германии, камера смертников в Центральной рижской тюрьме, концлагерь смерти «Саласпилс».
Избежать голодной смерти удалось лишь потому, что везде дорогу к сердцам людей находили его задушевные, с искренним чувством песни; со словами любви к природе, о преклонении перед женщиной, о тоске по любимой. И находились добрые женские руки, которые давали Эдуардсу за его ласковые песни кусок хлеба или вареную картошину. Не убили немцы, потому что уже плохо шли у них дела на русском фронте, потому что крепок оказался этот латыш. Его в числе таких же «смертников» уже в последние годы войны использовали как ломовую рабочую силу: окопы, землянки, подводы. Но пал-таки «Курляндский котел», освободила Советская Армия военнопленных и вернулся Эдуарде в Ригу, где с сипим платочком в руках встречала его любимая Эльвира.
«Платочек синенький» — гимн его любви, его тоска по возлюбленной. «Платочек синенький» — трагедия его жизни. Эту песню на стихи Валды Мор написал он для своей Эльвиры, эта мелодия, необыкновенно простая и эмоциональная, мгновенно была подхвачена десятками, сотнями тысяч таких же влюбленных латышей, воспевая любовь, верность и тоску по единственной. Эта же песня стала роковой для самого композитора. Так случилось, что «Платочек синенький» полюбился как латышским советским воинам, так и латышским легионерам второй мировой войны.
«Платочек синенький». — о нем пели латыши по обе стороны фронта! И для обеих сторон песня эта была криком отчаяния, принесенного войной. Для легионеров скорее всего мольбой людей, загнанных фашистами в армию, о самой малости живого, о человеческом — «Платочке синеньком» и «волосах из закатных лучей».

Недолго побыл Эдуарде рядом со своей Эльвирой — многим памятны те страшные годы репрессий, когда совсем мало требовалось для того, чтобы упрятать человека за решетку. Кто-то «проявил бдительность» по отношению к автору незапамятной песни — «Ее же легионеры пели!» — и отправился Розенштраух по этапу до Комсомольска-на-Амуре. И снова те же песни — «Платочек синенький» на латышском и «Синий платочек» на русском — и его музыкальные пальцы, лихо бегавшие теперь уже по русской гармошке, спасали его от голода и холода. И, как когда-то, протягивали ему кусок хлеба русские женские руки. И он пел об этих руках, видя перед глазами образ единственной, с которой его вновь разлучили.
«За что арестовали Эдуардса? Он же ни в чем не виноват?.» — вопросы эти вели Эльвиру от одного начальственного кабинета к другому. Демобилизовался родной брат Розенштрауха, офицер Советской Армии, и они хлопотали уже вместе. Собрали письма, что писал Эдуарде из камеры смертников рижской тюрьмы своей Эльвире. На некоторых сохранились тюремные почтовые штемпели. Это-то и сыграло счастливую роль в судьбе Эдуардса — через два с половиной года Розенштраух вернулся в Ригу.
Он был реабилитирован как гражданин. Казалось бы, справедливость восторжествовала: он дома, со своей любимой подругой, со своими маленькими дочкой и сыном. Любовь помогла выстоять, он полон сил и творческих порывов. В сборниках любимых латышских поэтов Руты Скуини, Оярса Вацпетиса, Имантса Ласманиса, Александра Чакса он находил трогательные стихи, задевающие чувствительнейшие струны его музыкальной души. В голове рождались мелодия за мелодией. И он снова хотел петь свои новые песни, с чистым сердцем дарить их людям. Но нашлись новые «бдительные товарищи», которым не давал покоя талант.
«Как, Розенштраух опять поет?! Как, разве его не наказали за «Платочек синенький»?! Ах, он уже отсидел свое!. Ах, он был реабилитирован. Ну, все равно, на всякий случай (береженого бог бережет) пусть лучше работает где-нибудь в другом месте, подальше от музыки — это же все-таки идеология!.» — забеспокоились чиновники и бюрократы. Под предлогом сокращения штатов Эдуардса увольняют с должности концертмейстера Рижского кукольного театра, где продолжала играть его сестра-пианистка.
Друзья помогли устроиться завхозом в ДК строителей, по и оттуда Розенштрауха уволили, потому что «он смел петь свои песни в кругу друзей и сослуживцев». Работал на договоре в детском доме, обучая детей игре на аккордеоне, но и здесь нашлись «бдительные» люди. И снова Розенштраух, энергичный, несломленный, окрыленный любовью к своей семье и к музыке, искал работу. И снова через какое-то время за эти мелодичные песни (ну не может музыкант и композитор жить без своего призвания!), которые пел оп по просьбе окружающих, его увольняли. И так до тех пор, пока в 1975 году Розенштраух не устроился на работу сторожем на заводе ВЭФ, где он работал «ночь через три» вплоть до 1989 года.
«Солидная организация!» — с лукавым огоньком в глазах говорил о своей «службе» Розенштраух.
Его красавица Эльвира несколько лет была прикована, к постели страшным недугом — инвалид первой группы. А Эдуарде Розенштраух на удивление сохранил богатырское здоровье и юношескую легкость. Выросли, обзавелись семьями дочь и сын. В сыне заговорили отцовские музыкальные гены, он тоже стал музыкантом. Работал много, увлеченно. И, несмотря на все бюрократические «нельзя», «нежелательно», исполнял отцовские песни со своим оркестром. Его тоже ругали, тоже увольняли.
Не выдержали нервы, и сына не стало. А дочь по очереди с отцом на протяжении нескольких лет дежурила у кровати матери в малогабаритной двухкомнатной квартирке композитора, автора самых популярных и любимых всем латышским пародом песен.

Разыскав номер телефона Эдуардса Розенштрауха, я позвонил ему и рассказал о том, что хотел бы подготовить для так называемого ретроконцерта отделение из его песен. Поначалу он в эту затею не поверил. Делай, сказал, что хочешь. Потом мы взяли у Эдуардса несколько домашних записей самых популярных его песен, и началась работа над программой. Ллнис Закис, дирижер биг-бэнда, сделал для оркестра очень демократичные аранжировки, а я пригласил певцов — Айю Кукуле, Виктора Лапченкса, Жоржа Сикспу и Дайписа Поргантса, чтобы они прослушали, как поет эти песни сам Розенштраух.
Помню, когда мы слушали их, не могли сдержать улыбок нежности. Так это настроение и сохранилось в сознании певцов, когда они подготовили песни для концертов. Петь их не так сложно. Гораздо сложнее почувствовать и передать характер песни. Именно тот характер, который создает Розенштраух, когда поет их сам. Именно такими мы увидели его песни в конце первого концерта, состоявшегося в зале филармонии 3 мая 1988 года, когда Розенштраух пел со своим аккордеоном. Собственно, я затрудняюсь даже ответить на вопрос, нужно ли подбирать этот ключ к авторскому исполнению и стилю. Это все равно, что пробовать спеть так же, как пел Высоцкий. Профессиональный певец не может (да и не должен!) подражать. Его задача — создать интересный образ, а авторское пение всегда очень специфично.
Все музыканты и певцы взялись за подготовку программы с огромным интересом и воодушевлением. Ведь долгие годы Эдуардса Розенштрауха игнорировали как автора музыки самых популярных у латышского народа песен. Его песни весь период, что нарекли сегодня застойным, по инерции оставались нежелательными дли так называемого «официального» исполнения — для теле- и радиоэфира, театра и кино, танцевальных вечеров, концертной эстрады. Иногда доходило до абсурда. Лет десять назад популярная передача Латвийского радио «Микрофон» в качестве ведущей мелодии выбрала «Старую мельницу судьбы». Почти год эта мелодия отзвучала в эфире, прежде чем редактор поинтересовался, кто ее автор. Один за другим появились четыре фамилии самозванцев, пока одна из сотрудниц не сказала: «Да полно вам, это же мелодия Розенштрауха!.» Сказала от чистого сердца, защищая право на нее истинного автора. Но уже через несколько дней указанием «сверху» мелодию сняли с эфира.
Таких случаев можно перечислить десятки. Период подобной «осторожности» слишком затянулся. И не прекращался, несмотря на то, что песни Розенштрауха жили в сердцах людей, которые писали письма с просьбами включить их в музыкальные программы. Бывало даже, что доброжелатели советовали Эдуардсу: «Да поменяй ты свою фамилию, и все будет в порядке!.»
Но сломить этого человека не удалось. Он выжил, как выжили и выстояли, пройдя сквозь годы, и его песни. В какой-то степени судьба Розенштрауха и его песен оказалась схожей с судьбой российского барда Владимира Высоцкого. По последний писал прежде всего стихи, затрагивающие остросоциальные, проблемно-болезненные стороны нашей жизни. Эдуарде Розенштраух композитор, писавший (а может быть, и еще напишет — время-то какое пришло!) музыку на народные стихи и стихи своих современников о светлых и нежных чувствах, о красоте окружающего нас мира, о наших с вами лирических, сентиментальных чувствах. Так почему столь жестоко обошлись с ним люди?
Я долго думал над этим вопросом. Да, были трагические периоды в пашей истории, да, была какая-то «куриная слепота». И сколько «благодаря» этому исковерканных судеб!. А ведь в песнях Розенштрауха не было ни одного крамольного слова, ни намека, который мог бы вызвать такие серьезные последствия. И что самое страшное — сколько я ни пытался выяснить, почему его песни игнорировались, никто так толком ответить и не смог, лишь пожимали плечами.

Программа Розенштрауха для нас, латышей, даже не ретро. Она — пробуждение истинного национального чувства, гармонизирующего человека, приносящего удовлетворение и гордость. Вместе с ним происходит узнавание и осознавание своих глубинных истоков: это то, что рядом, это твое, кровное. Совсем другие чувства несет в себе национализм.
Почему песни Розенштрауха стали по-настоящему народными? Потому что у каждого парода есть своя внутренняя музыка. И музыкант этот, прочувствовав ее, перелил в песни: легко запоминающиеся, сентиментальные, так называемые бытовые песни с любимыми у латышей ритмами вальсов и полек. А когда такие песни исполняют, любой человек, любого возраста начинает улыбаться, сразу подхватывает мелодию и поет ее вместе со всеми. Эта черта сугубо национальная. И у каждого народа есть подобные песни, у каждого они в крови, от них никуда не деться. Бытовые песни всегда, несмотря ни на что, будут рядом со своим народом, потому что в них живет нерв, что-то такое, что каждому очень близко. То, что заставляет людей плакать или радоваться, а самое главное — подхватывать такую мелодию вместе со всеми.
Все это хорошо знакомое старое, в котором находим мы сегодня так много нового, вызывало чувство глубочайшего недоумения. Ведь все «это» лежало на поверхности, на «это» ежедневно, может быть, даже ежечасно наталкивались. Но тем не менее продолжали не замечать: то, что на виду, не затрагивало официальных инстанций. Почему нам нужно копать глубоко и отбрасывать в сторону то, что лежит на поверхности?

Что значит иное время! Когда я заявил о своем желании подготовить программу с песнями Розенштрауха, мне никто не помешал, никто не сказал ни единого слова против. У меня появилось немного свободного времени, и я тут же взялся за работу.
Я вообще не понимаю, как можно запрещать песню. Это же ничего не даст. Если песня жизнеспособна, ее все равно, несмотря ни на что, а чаще всего даже с еще большим интересом, будут петь. Как не можем мы запретить тем же латышам-эмигрантам, русским-эмигрантам, украинцам-эмигрантам петь народные и бытовые песни своей Родины. Это же так естественно, что люди их поют.

 

ПЕСНЯ, УСЛЫШАННАЯ В ДЕТСТВЕ

 

 

Несколько раз в неделю мы репетировали с оркестром, а вечерами, забросив все дела, я работал с «Кукушечкой» над нашей «рок-оперой» — музыкальной сказкой «Маленький пастушок и его веселые приключения», которую я написал в конце 1987 года на стихи классика детской латышской поэзии Албертса Кроненбергса.

Знаменитый музыкант и композитор Леонард Берн-стайн сказал: «Единственный способ сказать что-то о музыке — это написать музыку». Именно так я уже несколько лет стараюсь приобщать детей к музыке. «Маленький пастушок» — это была тоненькая детская книжка, которую мне в очередной раз ловко подсунула Дайла Мартинсоне. Партитура была готова уже в начале ноября J 987 года, я проиграл ее Дайле на рояле. Партию главного героя — мальчика-пастушка — мы доверили уже знакомому всем Гунарсу Калныньшу. Когда на репетиции я впервые проигрывал детям одну из музыкальных тем будущего спектакля, внимательно наблюдал, как притихли они, поглощенные мелодией. А когда глазки детей засияли, сомнений в том, что им понравилось, не было. «Кукушата» в течение двух месяцев (столь быстрые темпы оказались для меня большим сюрпризом!) выучили 40-минутный мюзикл.

Дальнейшая работа шла так же споро и весело. Одна из наших коллег на радио помогла поставить танцевальные движения, и у нас получилось любопытное эстрадное шоу, которое позже мы смогли отснять и на телевидении. Музыкальное сопровождение для концертов сделал сам, запрограммировав партии разных инструментов на электронных синтезаторах. А позже, когда делали запись в студии на фонограмму, в помощь себе пригласил гитариста Айварса Херманиса и ударника нашего биг-бэнда Мариса Бриежкалиса.
Премьера сказки состоялась в первых числах февраля в зале Латвийской филармонии. Нервничали дети, нервничала Дайла Мартинсоне, нервничал я: буквально накануне заболел Гунарс, и думали уже отменять концерт. А он — ни в какую: пусть с температурой, но на сцену!.
Концерт прошел более чем успешно. Невероятно, но даже мужчины в зале не могли сдержать слез умиления. Сказку мы играли в одном отделении. А во втором показали свой «новый набор» — 3—4-летиих «кукушат». Это был их первый выход на большую сцену, «боевое крещение». Я наблюдал за ними из-за рояля, и, как ни старался сохранять невозмутимый вид, улыбку скрыть было невозможно.
Мартинсоне настрого запретила ребятам делать на сцене лишние движения: стоять только перед микрофонами в одну линию. Но ведь детям страшно интересно, что там, в темноте зрительного зала, кто там сидит? А не видно. То один из юных артистов высунет голову вперед, а потом и шаг сделает, то другой вылезет. А тут еще петь надо!.

После концерта один папаша спросил свою трехлетнюю дочку: «Не страшно тебе было, в зале ведь так много народу?» — «Нет, — отвечала кроха, — там же темно, и они меня пе видели!.» Вот ведь детская логика!
В Москве тоже прослышали о премьере нашего детского мюзикла «Маленький пастушок», стали звать на гастроли. Но стоило ли соглашаться на эти концерты, если еще не было ясности, как мюзикл будет звучать на русском языке, а дети еще не выучили перевода этого песенного цикла. Поэтому, опробовав латышский вариант на сцене, мы решили сначала записать мюзикл в студии, а потом уже думать о возможности гастролей.
Лайма в феврале 1988 года в Москве, в зале «Россия», готовила свою первую сольную концертную программу: жаловалась по телефону, что ей никто не помогал, хотя и обещали, звала меня в Москву на подмогу.
На мой взгляд, программа у Лаймы получилась интересной, но только зрители уходили после сольных концертов Вайкуле не в восторге, а скорее в недоумении. Все вроде было сделано в этой программе на высоком профессиональном уровне, однако тактическая расстановка песен оказалась неправильной, а значит — невыигрышной. Все шло в концерте слишком ровно и не обеспечивало высокого эмоционального всплеска, напряженного подъема, без которого трудно рассчитывать на успех сольного концерта.
Обидно, что вся та колоссальная работа, которую проделала Лайма при подготовке этих концертов (недоедая, недосыпая, со страшным нервным и физическим напряжением, она сумела всего за месяц подготовить программу из двадцати песен во всем комплексе найденных ею визуальных эффектов), дала куда меньший эффект, чем могла бы.

В сольной программе Лаймы Вайкуле я выходил на сцепу в середине концерта. Выглядело это довольно забавно. Сначала Лайма приглашала на сцепу «для подмоги», как она объявляла зрителям, «известного в Латвии рок-певца, который бросил радио, телевидение, семью и приехал в Москву.» — Гунарса Калныньша, и они пели нашу шуточную песенку о маленьком панке. По ходу песни Гунарс по-хозяйски, взмахом руки, приглашал на сцену «Кукушечку», которая подпевала маленькому панку. А потом еще более хозяйским возгласом обращался к музыкальному руководителю инструментального ансамбля «Лайма» Евгению Янсонсу: «Женя, стоп! Стоп! Что ты играешь?!» Лайма в это мгновение исчезала со сцены, а Гунарс громко кричал в микрофон: «Раймонд! Раймонд, где ты?.»
Я выходил из-за кулис, забирал у Гунарса микрофон и обращался к залу: «Видите, как странно бывает: еще в прошлом году я приглашал их к себе на сцену в концертной программе. А теперь они — меня!.»

 

ДВА ДНЯ НАДЕЖД

 

 

В эти же дни я побывал и на ЦТ. Как ни пессимистично я был настроен, в середине февраля 1988 года здесь все-таки состоялся центральный этап предварительного прослушивания будущих участников «Юрмалы-88». В концертную студию Останкино съехались 46 молодых исполнителей из 31 города страны, победившие в предварительных республиканских и зональных турах. На сей раз система отбора участников была куда более демократичной и гласной. Два дня велось тщательное прослушивание и обсуждение участников, по результатам которого ровно половине вокалистов было предоставлено право приехать в июле в Юрмалу.
— Ребята, не бойтесь быть на сцене модными и раскованными, не старайтесь выглядеть старше своих лет и пе «тащите» в свои юные образы излишние страсти и патетику, — говорил будущим конкурсантам член жюри композитор Максим Дунаевский.

На сцене концертной студии кандидаты на участие в конкурсе выступали не под аккомпанемент традиционного большого инструментального состава, как это было на двух предыдущих песенных смотрах, а под инструментальную фонограмму, привычную и знакомую каждому исполнителю. Учитывая, что многие молодые вокалисты не имели практики выступления с большими эстрадными оркестрами, не могли подготовить к конкурсу грамотной партитуры, а оркестру нелегко было осваивать за очень короткий срок по три песни для каждого выступающего (и в итоге мы не могли создать должного акустического и ритмического качества звучания), решили, что с «Юрмалы-88» певцы будут исполнять на конкурсе свои песни в сопровождении инструментальной фонограммы.
Я обратил внимание певцов на то, что многие из них не справились с подбором репертуара. Громоздкие вступления, проигрыши, инструментальные соло, во время которых певцу некуда себя деть и он делает вид, будто что-то переживает в эти минуты, хотя переживать там совсем нечего. Когда солист на сцене с группой, это, может быть, и оправдано, но когда один — вызывает недоумение.
В первых числах марта по первой программе Центральное телевидение показало программу «Два дня надежд». Это было первое знакомство телезрителей с участниками «Юрмалы-88». На конкурсе 1988 года мы решили, что третья песня должна быть обязательной для всех, — известный советский шлягер, созданный в период с тридцатого по восьмидесятые годы, который выберет сам исполнитель. Это должно было стать своего рода проверкой исполнительской школы молодых эстрадных певцов и их умения творчески подходить к созданию образа песни.

На итоговой встрече представители ЦК ВЛКСМ объявили, что комсомольские организации на местах готовы помочь конкурсантам в подготовке к конкурсу, в том числе и в работе с модельерами, хореографами-постановщиками. Не думаю, что этим участие комсомола в конкурсе должно было ограничиться. Хотя, конечно, если эту работу провести неформально, то, думается, можно сделать половину дела. Найти условия для записи высококачественной фонограммы — это обеспечить качественное звучание исполнителя на сцепе. Диссонанс может внести лишь сам вокалист, если плохо владеет своим голосом.
Кроме того, современная эстрада невозможна без визуального эффекта, очень сильно действующего на восприятие певца в целом. Между прочим, сегодня я ставлю на первое место умение создать красивый, эстетический образ, а уже потом — голос и умение владеть им в песне. А во-вторых.
Помню, во времена моей молодости ЦК комсомола Латвии был организатором первого республиканского джазового фестиваля. Я узнал о том, что он проходит в Риге под самый конец, когда все уже собрались расходиться. Пришел, сел за рояль и почти на час задержал окончание фестиваля импровизацией на тему колыбельной песенки, известной в Латвии каждому ребенку. В те годы у молодежи был в особом почете джаз. У сегодняшней — рок-музыка. Я стал инициатором шлягерного конкурса «Юрмала». Но о музыкальных событиях всесоюзного размаха, организованных по инициативе комсомола, слышать пока не приходилось. А хотелось бы.

 

ПЕСЕННЫЙ ВЕРНИСАЖ ПОЭТА

 

 

В марте 1988 года в зале «Россия» должны были состояться творческие юбилейные концерты «Вернисаж Ильи Резника». Наблюдая за успешными выступлениями «Кукушечки», Илья попросил меня привезти детей в Москву еще раз для участия в его программе, чтобы ребята спели его новую песенку «Алфавит», конечно же, «Золотую свадьбу» и. попробовали такой смешной номер: дуэт самых маленьких солистов — Гунарса и Гуны — в песне «Вернисаж».

Многие из моих песен написаны вместе с Ильей Резником. Работать с ним легко, потому что этот человек очень музыкален. Его интуиция, обогатившаяся с годами опытом и мастерством, позволяет найти ту самую запоминающуюся строку, которая и делает песню популярной.
В молодые годы он начал писать песни к спектаклям ленинградских театров. Тогда для актера Ильи Резника, обладающего творческим даром и природой образного мышления, этот «сдвиг в поэзию» был очень органичным и естественным.

Театр стал первой площадкой для его стихов. И эта связь не прерывается и поныне. Но все же главное в творческой жизни поэта — песня и эстрада.
Об этом можно было догадаться еще в 1969 году, когда Людмила Сенчина спела его «Золушку». Но тогда вряд ли кто предполагал, что «Золушка» станет первой в ряду его наиболее удачных сюжетных, своего рода театральных песен-спектаклей, которые привнесли яркие краски на эстраду.
В песнях Ильи исполнителю удается раскрыть себя с наибольшей полнотой. Наверное, поэтому эти маленькие произведения сыграли такую большую роль в творческой жизни и, молено сказать, становлении популярных артистов.
В качестве примера можно назвать и Евгения Мартынова, получившего «Золотую лиру» в Братиславе за совместную с Ильей Резником песню «Яблони в цисту», и Ирину Понаровскую, завоевавшую Гран при в Сопоте с песней Ильи Резника и Александра Журбина «Мольба» и, наконец, Лайму Вайкуле.
Песни на стихи Резника есть в репертуаре Валерия Леонтьева и Родгиго Фоминса. Нельзя забыть и Андрея Миронова, «сыгравшего» его песню на музыку Эдуарда Ханка «Давай поговорим.».
Сотрудничество с Аллой Пугачевой стало сильным творческим импульсом и для поэта, и для певицы. Еще в 1974 году первый успех Пугачевой на Всесоюзном конкурсе артистов эстрады был связан с песней «Посидим — поокаем» и а стихи Резника.

И в последующие годы многие шлягеры в ее репертуаре — «Звездное лето», «Журавлик», «Поднимись над суетой», «Тревожный путь», «Балет», «Когда я уйду» — связаны с именем поэта. Есть в этом ряду, как вы помните, и несколько наших с ним совместных песен, начиная с «Маэстро».
Судьба артиста, судьба поэта, связавшего свою жизнь с эстрадой, — это постоянная, скрытая борьба за утверждение своих принципов работы, своих образов, своих песен, которые часто приходится отстаивать в заочном споре с критиком. Хотя песенная поэзия — жанр особый, не всегда способный существовать в отрыве от музыки.
Правоту поэта может подтвердить только время! А оно всегда на стороне тех, чье творчество согревает души людей и надолго остается в их памяти.

* * *
В марте 1988 года я выехал в Хельсинки. Меня впервые пригласили в коммерческую поездку не просто как музыканта, а еще и как автора популярной музыки и песен. Инициатором поездки было «Юлейсрадио».
Прежде чем состоялась поездка, шли долгие переговоры с финским продюсером: как, где выступать, с каким репертуаром, в сопровождении каких музыкантов?. Паша первая встреча произошла на «Юрмале-87». Там же во время «деловой встречи» с представителями ВААП и иностранными представителями я попросил Лайму показать несколько номеров со своим балетным коллективом. Финны были восхищены синтезом песни и танца, который она создала, — таким образом определился первый «соучастник» моей поездки в Финляндию. Вторым но обоюдному согласию с финской стороной стал Яак Йоала.
Последний раз мы встречались с продюсером в конце октября. Специально для этой встречи я приезжал на один день из Риги в Москву. Тогда же было окончательно решено, что программа будет называться «Шоу Раймонда Паулса», что выступать мы будем в сопровождении биг-бэнда «Юлейсрадио», что Лайма с балетом исполнит десять песен, Яак Йоала — четыре, что выступят в программе еще и известные финские певицы, что ото будет единственный концерт, который отснимет телевидение, а фонограмму затем использует фирма грамзаписи «Поларвокс».

Поехал я в Хельсинки на педелю раньше, чтобы к приезду советских певцов биг-бэнд смог хорошенько ознакомиться с репертуаром. Но в оркестре оказались музыканты такого высокого уровня, что репетиции оказались ненужными и у меня появилась возможность поближе познакомиться с финской столицей. Волновало лишь, что уже накануне моего отъезда в Финляндию у Лаймы в Госконцерте возникли какие-то проблемы но оформлению выезда вместе с пей балетного ансамбля. Надо было, конечно, видеть лицо финского продюсера, когда Лайма приехала в Хельсинки без своего балета — наши «культурные» деятели все-таки сумели «сунуть палку в колеса» и не позволили нам показать того, что могли и хотели. Хорошо, что было еще дней пять в запасе, чтобы буквально на ходу перестроить сценографию и балетно-хореографические решения косей. Мы ведь с Лаймой специально готовили репертуар, в котором бы в лучшем виде был использован ее балетный ансамбль. К этим же песням были сделаны оркестровки, подготовлены партитуры, и заменить их с ходу не было возможности.

И все же (во многом, конечно, благодаря предварительной рекламе в прессе, рекламным передачам по телевидению с небольшими фрагментами выступлений Лаймы) на концерте был аншлаг. Судя но реакции зала, публика не разочаровалась, что провела тот вечер с нами. А йотом мы слышали бесконечные сожаления, о том, что кто-то помешал приезду балетного ансамбля Лаймы. Финны никак не могли понять, подготовка каких документов оказалась столь сложной, что смогла повлиять на ход зарубежных гастролей. Лайму приглашали на серию коммерческих концертов по Финляндии, но, наученная горьким опытом, она уже боялась дать твердое согласие опять же из-за непредсказуемости в поведении наших псевдоменеджеров из Госконцерта.

 

РЕТРО

 

 

Меня по-прежнему занимали ретроконцерты. Шли ежедневные репетиции, ведь уже второй концерт в зале филармонии мы планировали отснять для Латвийского телевидения. Готовили и некоторые студийные записи Розенштрауха для радио и пластинки, которую в срочном порядке решила выпустить «Мелодия».
Премьера пришлась на майские праздники. Что говорить: волновался как никогда. Мало ли что?! Кто и как будет реагировать на эти песни — неизвестно. Никогда же ничего подобного не было.
Напряжение нарастало с каждой минутой: доводилось бывать на самых «звездных» музыкальных концертах, видеть и слышать, какими овациями награждают своих кумиров бескомплексные юные меломаны, но с такой реакцией публики, что собралась на наших концертах в зале филармонии, когда впервые зазвучали песни Розенштрауха, встречаться не приходилось!. Впрочем, не только я, по и степы этого старинного здания не помнят столь ошеломляющего триумфа: в зрительном зале — счастливые представители четырех (как минимум!) поколений из Риги, из самых разных городов, чудом прознавшие об этой концертной программе и чудом доставшие на концерт билеты.

Программа, рассчитанная максимум на час, шла больше двух, потому что каждую исполненную песню зал аплодисментами и овациями просил повторить еще и еще раз. И бесконечный поток букетов от зрителей на сцену — Эдуардсу Розенштрауху, написавшему эти чудесные песни, ну и всем нам, музыкантам, в благодарность за эту встречу, которую мы организовали. Ведь впервые почти за пятьдесят лет был официально представлен латышскому народу автор самых популярных в республике песен.
Среди ликующей восторженной публики, в окружении людей с влажными от слез глазами, с охапками цветов, перевязанных синими лентами, концерт за концертом стоял на сцене счастливый, убеленный сединою 72-летпий Розенштраух. Настоящий рыцарь, пронесший сквозь годы и невзгоды нежные чувства к своей единственно любимой супруге, глубочайшее уважение и преклонение перед женщиной, мальчишеский блеск в глазах и необыкновенное благородство в манерах.
Им написано более 70 песен, но нот никто не издавал, гонораров за песни ему никогда пе платили. И ходили песни из уст в уста.
Природный композиторский дар Розенштрауха не требовал денежных вознаграждений, комфортабельных условий для творчества. Несмотря на все усиленно возводимые завистниками преграды, он продолжал писать свои песни.

— Самым большим вознаграждением для меня было то, что мои песни нравились людям, что их пели и любили женщины, — рассказывал как-то Эдуарде. — Не годы войны, не фашистские застенки, а мои же песни оказались для меня самым страшным испытанием в жизни, моей радостью и болью. Сколько раз, бывало, иду по вечерней Риге, вижу: горит в окнах свет, направо, налево — из одного окошка, другого слышатся веселые голоса людей и. «О, боже! Они поют мои песни, они счастливы.» И у меня на душе праздник, я радуюсь вместе с людьми. Но не проходит и минуты, как к горлу подкатывается комок, наворачиваются слезы: «А ты бредешь себе один по полупустынному городу, полуголодный и никому не нужный!. Как же так?! А Эльвира?! Моя любимая, дорогая Эльвира!» И я спешил скорее домой, чтобы закрыть свои воспалившиеся от слез веки ее теплыми, нежными руками.
А восторженный зал нескончаемыми овациями и криками «Браво!» снова и снова просил маэстро Розенштрауха на сцену. И стоял он, красивый, убеленный сединою джентльмен с аккордеоном, весь сияя от счастья, и пел свой «Платочек синенький», а в зале плакали женщины и украдкой смахивали слезы мужчины. «Не обижайтесь на меня, мужчины! Все мои песни посвящены женщинам!.» — сказал на прощанье композитор и в долгом поклоне склонил перед зрителями голову.
Как уже говорил, поначалу мне было несколько боязно: какой будет реакция публики? С другой стороны, я ждал, что она должна быть радостной. И все же не предполагал, что такой бурной. Я был откровенно потрясен, услышав в зале поистине народное пение — звучал красивейший сводный хор, и, конечно, никак не думал об этих слезах. Что ни говори, а все-таки латыши парод довольно сдержанный и трудновато «расходится», больше скрывает свои эмоции.

И хотя телевидение несколько раз затем показывало эту программу, люди просили повтора концертов еще и еще раз на сцепе. Тогда мы дали три концерта в Риге, в том же зале, в первых числах июня и шесть концертов в юрмальском зале «Дзинтари». Но и этого не хватало. Звонки и письма со всей Латвии с приглашениями и просьбами повторить программу.
Мы согласились привезти ее в начале августа в Лиепаю. Но уже в июле оказалось, что желающих попасть на концерты на несколько десятков тысяч больше, чем мы предполагали. За педелю в Лиепае мы умудрились дать 16 (!) концертов. Вот такой эмоциональный долг накопился у латышского народа!.

 

«ЦЫПЛЕНОК-88»

 

 

Меня иногда спрашивали, правится ли мне моя слава, помогает ли она мне в жизни? Иа сцене слава — одно, а в жизни. Начинаешь что-нибудь делать и часто встаешь перед стелой. У всякого дела есть противники, есть люди, у которых ведомственное мышление, и сломать их установки неимоверно трудно, во всяком случае, слава здесь не помогает. Кстати, касается это и моего детища — конкурса «Юрмала». Уже не раз подумывал от него отойти. Вот занялся детьми, думал, легче будет. Ошибся!
Немало времени я занимался «Кукушечьей» вплотную. Сам репетировал с детьми, мы не приглашали хормейстера, который разучивал бы с детьми песни, балетмейстера, который учил бы их танцевать. Все должно быть естественно, а наша задача — направлять, а не управлять порывами ребят. И костюмы обдумывали с художником такие, чтобы не сковывали малышей, чтобы не были все на одно лицо, чтобы не было печати казенщины.

После нескольких выступлений по Центральному телевидению, в моих авторских концертах в Москве, в сольных программах Лаймы Вайкуле в Москве и Ленинграде дети стали настолько популярными, что на радио стали приходить многочисленные письма, адресованные именно им. Приходили даже письма с таким адресом: «Рига, Гунарсу, который поет в «Кукушечке». Вот что значит слава.
Не боюсь ли я, что дети заболеют «звездной болезнью»? Не думаю, что такое возможно, потому что они уже давно поняли: каждое выступление – это большой труд а хлеб артиста — нелегкий хлеб. Кстати, именно успех «Кукушечий» подсказал идею организации в Латвии детского телевизионного конкурса-шоу юных вокалистов до 6-летнего возраста. Переговорив об этом с Мартинсоне, решили, что участвовать в нем будут по одному ребенку от района, а у нас в республике их 26. И я с ходу направился к председателю Гостелерадио Латвии Янису Лее и договорился о том, что конкурс выйдет в телеэфир 1 июня — в День защиты детей. Так получил свое «крещение» «Цьтплепок-88». Правда, название конкурса родилось позже, уже в процессе подготовки, и придумали его сами же дети.
Конечно, «Цыпленок» — это конкурс родителей и детей. И телевидение должно фиксировать все важные подробности: как ведут себя папы, мамы и бабушки — они, безусловно, волнуются больше, чем их дети; что происходит за кулисами, в коридорах.

Важно выявить талантливых, способных детей, по важнее и другое: понять, как прекрасны дети во всем. Мир должен повернуться лицом к ребенку. Это поможет решить всем нам очень важные проблемы.
С самого начала я был уверен, что этому детскому творческому соревнованию уготовано большое будущее. Ведь ясно: сколь чисты, свежи и искренни его участники, столь же и благородна идея проведения такого шоу — поддержать прежде всего тех людей, педагогов по профессии и призванию, которые так же искренне занимаются музыкальным воспитанием и образованием детей в провинции. Как прекрасно, когда твоего воспитанника показывает республиканское телевидение! Это честь района, когда ребенок очаровывает зрителей. И это азарт спортивной борьбы, когда такие лес дети (а мы решили, что оценивать выступления и ставить баллы будет детское жюри) «судят» тех, кто выступает на сцене. И это желание найти на следующий год еще какого-нибудь забавного малыша.
В течение полутора месяцев телефоны нашей музыкальной редакции работали на Мартинсоне: за консультацией по конкурсу все звонили к пей. «Кукушкина контора» функционировала без сбоев. На радио, на телевидении провели несколько рекламных передач, рассказали о том, что это будет за конкурс, как идут отборочные этапы в районах, несколько интервью о предстоящем событии дали и паши «звезды» из «Кукушечки».

Сначала мы думали «запускать» передачу прямым эфиром 1 июня. Но потом, узнав, что на 1 и 2-е в Риге запланирован открытый пленум Союза писателей Латвии с участием представителей всех творческих союзов республики (пропустить столь важное политическое событие я, естественно, никак не мог), мы решили записать «Цыпленка» в концертной студни на острове Закюсалу в конце мая.
Когда начался наш «Цыпленок», я сидел в зрительном зале и много раз ловил себя на мысли, что чувствую себя таким же маленьким: будто растворились прожитые годы, исчезли все проблемы, заботы и я, как те маленькие зрители, что сидят справа и слева, спереди и сзади, смеюсь, радуюсь, восхищаюсь. Это были счастливые мгновения, которые озаряли яркими вспышками мои внимательные наблюдения за ходом конкурса и размышления о том, что необходимо исправить, что получилось хорошо, а где мы промахнулись.
Жаль, что детей было только 20. И хорошо, что мы объявили обязательным условием, чтобы среди двух песен, звучащих на сцепе, одна должна была быть народной, в сопровождении одного (любого) музыкального инструмента. И тогда мне казалось, что некоторые малыши выглядели слишком взрослыми. Наверное, родители перестарались в создании их сценических костюмов.

Этот конкурс еще раз подтвердил, что по-прежнему главной движущей и ударной силой любого нашего интересного начинания остается энтузиазм людей. Но меня очень заботило другое: сколь долго мы еще будем на этом энтузиазме спекулировать? Всего несколько человек «вытянуло» своими силами этот праздник детского творчества, работая до полуночи, без выходных. И разве кто-нибудь из руководства сказал им за это «спасибо»? Произнесли это волшебное слово только родители и дети.

 

«ЮРМАЛА-88»

 

 

Во второй половине июня в Юрмалу приехал поэт Николай Зиновьев, и мы продолжили с пим работу над новым циклом песен. Часть их, как и задумали сначала, готовили специально для Валентины Легкоступовой. Я давно уже обещал певице сделать это, а возможности все не появлялось. Теперь вроде бы все складывалось удачно.

Как раз в конце месяца начинался конкурс «Юрмала-88», и лауреаты предыдущих лет (а среди них, конечно, и Валентина) съезжались для участия в гала-концерте, открывавшем очередную «Юрмалу».
И наконец все мы благодаря этому гала-концерту воочию увидели, что значит для нашей эстрады Юрмальский конкурс. Мы еще раз встретились с лауреатами, которых открыл конкурс, сравнили, кто чего добился, насколько вырос (или не вырос) исполнитель профессионально. Надо сказать, что шоу получилось довольно своеобразным. Если бы еще телевидение продемонстрировало свою находчивость в его показе, использовало бы побольше эффектов — оно выглядело бы вполне нестандартным зрелищем.
Думаю, многие со мною согласятся, что «Юрмала-88» была очень урожайной. Настоящими открытиями стали обладатель Гран при москвич Александр Малинин и лауреаты — эстонец Эрих Кригер, латыш Зигфридс Муктупавелс, литовец Каститис Кербедис и узбечка Азиза Мухамедова. И среди дипломантов было несколько имен, о которых, я думаю, мы еще услышим.


Отзвучали последние аккорды песни — и певец, как изможденный корридой бык, упал на краю сцены. Зрительный зал взорвался аплодисментами. Вряд ли кто в эти минуты (хотя после 1-го тура мне казалось, что борьба будет на равных) сомневался в том, что именно этот исполнитель — победитель. Да, именно Александр Малинин стал им. А до этого имя Александра было известно довольно ограниченному кругу поклонников современной советской эстрадной музыки. Кто-то помнил выступления певца с группой Стаса Намина. Кстати, именно во время поездки с этим коллективом в США на молодого парня обратил внимание американский певец и композитор Дэйвид Померанец и предложил выпустить совместную пластинку — дал Александру инструментальные фонограммы, чтобы он в Москве записал на них свой голос.
Так в Америке вышла первая на счету Малинина советско-американская пластинка «Дальние страны». А буквально накануне Юрмальского конкурса советский певец снова побывал в Соединенных Штатах — участвовал вместе с Померанцем в серии концертов в Лос-Анджелесе и Бостоне, начались записи и нового диска, и рекламных видеоклипов.

Думаю, заинтересовал американских специалистов, искушенных в современной музыке и хорошо знающих свой музыкальный рынок, прежде всего органичный синтез русских национальных песенных традиций с сегодняшними ритмами и аранжировками рок-музыки.
Первая премия на конкурсе досталась исполнителю из Таллинна Эриху Кригеру. Внешне - он мужественного, спортивного склада, хотя по стилю и манере пения — ближе к опереточному направлению в жанре легкой музыки. Приятный, мягкий тембр голоса, сценическая культура, внешняя уравновешенность и спокойствие, «зажигающие», однако, какими-то невидимыми с первого взгляда эмоциональными искрами и самого немца во время исполнения, и зрителей. Думаю, в то время у себя дома, в Эстонии, Эрих выглядел в некотором роде белой вороной, потому что не исполнял ни сверхпопулярных в республике пародий, ни рока.
Вторую премию на конкурсе получил уже известный вам по «Лиепайскому янтарю» Зигфриде Муктупавелс. Он закончил Лиепайское музыкальное училище по классу скрипки и играл в самодеятельном ансамбле при Доме культуры, иногда пел собственные сочинения, пока его но заметил руководитель группы «Зодиак» Янис Лусенс, который хорошо известен в нашей стране как автор ряда электронно-синтезаторных пластинок, как представитель направления, аналогичного тому, что исповедуют Жан-Мишель Жарр, Ван Геллис, Брайан Энно.

Встреча Лусенса и Муктупавелса произошла на районном смотре самодеятельности, где Зигфриде занял второе место. Лусенс пригласил парня для участия в музыкальном спектакле Лиепайского драмтеатра по поэме Евгения Евтушенко «Мама и нейтронная бомба». Кстати, приз зрительских симпатий и приз зарубежных журналистов, аккредитованных на конкурсе, тоже были присуждены Муктупавелсу.
Каститис Кербедис родом из литовского городка Паневежиса. Начиная с 1978 года оп пел в ансамбле «Вайво-рикште» («Радуга»). Эта группа долгие годы была самой популярной в Литве среди исполнителей поп-музыки. Петь стал по случаю, но как видим — успешно. В республиканских конкурсах он дважды становился победителем и лауреатом среди вокалистов. А отличают его на сцене необыкновенная жизнерадостность, фонтанирующая в зрительный зал и зажигающая слушателей, прекрасное владение голосом, сценическим движением. Несколько удачных шлягеров — и Каститис займет уверенные позиции в советских хит-парадах.
И наконец, самая экстравагантная, самая изящная и даже экзотичная певица, лауреат третьей премии Азиза Мухамедова из Ташкента.
— Не расстроились, что заняли только третье место в этом творческом состязании? — спросили ее в одном из интервью.
Азиза по-европейски игриво сверкнула угольками своих темных глаз, по-восточному потупила взор и неожиданно ответила:
— У нас, на Востоке, все лучшие места принято уступать мужчинам!.
Думаю, именно таким чувством ситуации и умением раскованно вести диалог, что не раз продемонстрировала по ходу конкурса Азиза, должны отличаться эстрадные исполнители. А если они при этом еще и обладают приятной внешностью, умеют создавать образ — успех им обеспечен.

 

«ЮРМАЛА-89»

 

 

Так случилось, что практически весь год до конкурса «Юрмала-89» я оставался в стороне от подготовки очередного смотра молодых талантов. Однако за судьбой лауреатов прошлых юрмальских конкурсов все же приглядывал. Написал несколько новых песен для Иго и «Ремикса», Валентины Легкоступовой, Ларисы Копарской. Неожиданно для меня стали складываться успешные творческие взаимоотношения с Александром Малининым: прозвучали в эфире песни «Музей мадам Тюссо», «В маленьком баре». Саша работал над несколькими новыми.

А я продолжал собирать предполагаемый состав исполнителей и репертуар для задуманного на осень 1989-го телевизионного шоу. Правда, об этом в то время мало кто знал и потому поговаривали, что министру Паулсу теперь не до собственной музыки, да и сказать-то ему больше нечего. А я по-прежнему просиживал вечерами допоздна за роялем, продолжая работу над мюзиклом «Граф Монте-Кристо», циклами песен для «Кукушечки» и хора мальчиков, программой для латышской рок-группы «Одно».
Когда же на сцене «Дзинтари» вновь собрались конкурсанты, я с интересом следил за их выступлениями и выставлял своп оценки. Правда, на сей раз по состоянию здоровья не мог быть в зале, а потому по-новому взглянул на конкурс уже глазами телезрителя. Оттого и мои баллы казались сидящим в зале очень щедрыми. Ведь с телеэкрана певцы воспринимаются, несколько иначе. В чем тут загадка, сказать трудно. Но «Юрмала» — конкурс телевизионный, и его воспринимают таким, каким он предстает на голубом экране. Значит, и «играть» надо по предложенным правилам, чтобы сидящие в зале специалисты, члены жюри, пресса и все зрители могли одновременно следить за его ходом и на сцепе и на мониторах.
Откровенно говоря, конкурс стал для меня открытием, причем очень удачным. Многие конкурсанты уважительно отнеслись к предложенным песням латышских авторов (хотя я не считаю, что латышская песня должна быть обязательной в репертуаре участников фестиваля). Прекрасным получился и финал гала-концерта, когда после исполнения песни «Свобода» обладателем Гран при Coco Павлиашвили на латышском языке прозвучала песня Зигмарса Лиеипинша на стихи Яниса Петерса «Ночь цветов». Ее пел любимец публики лауреат второй премии, получивший также специальный приз фирмы «Дзинтарс» за лучшее исполнение латышской песни, Евгений Куликов. Песня стала своеобразной музыкальной благодарностью «Юрмале», давшей этому молодому парню из Пензы доброе напутствие на пути в «звезды».
Позже мне рассказали, что после окончания телетрансляции Куликова еще долго не отпускали со сцены, зал вместе с ним хором пел «Ночь цветов», а потом сдержанная, как принято считать, латышская публика увлекла Женю со сцепы и принялась качать. Всего три выступления на конкурсе — и молодой парень превратился в кумира. Вот вам и феномен «Юрмалы».

А вообще я бы отметил сразу пятерых лауреатов «Юрмалы-80». Лидером первого тура стала завершавшая его Анжелина Петросова из Ташкента. Она была совершенно другой, нежели приглянувшаяся нам иа «Юрма-ле-88» Азиза Мухамедова. Идя по стопам модной ныне израильтянки Офры Хазы, Петросова заворожила всех своим томным, словно в неге переливающимся голосом, восточной экзотичностью танца и костюма в миниатюре «Колдует любовь», подкупила шармом в новом прочтении на восточный лад старого шлягера «Нее равно ты будешь мой». И вдруг во втором туре неудача. История, известная нам по 1987 году с Мерабом Сепашвили, казалось, повторилась по заданному сценарию. И все-таки жюри в своем общем мнении оказалось снисходительным к Анжелине, учитывая ее очевидный профессионализм. В итоге певица была удостоена первой премии конкурса.

С первого же появления на сцене и мы, члены жюри, и зал оценили экспрессию, мужественность образа, искренность Coco Павлиашвили. Он обратил на себя внимание еще в Москве, на центральном отборочном этапе. Темперамент и экспрессивность Coco будоражили, заставляя глубже вникать в смысл исполняемых им песен. Он пел философичную и трагичную балладу «Письмо к Богу» на стихи французского поэта Франсуа Норша с музыкой Александра Басилая, затем — грузинскую народную песню с русским текстом Михаила Танича «Черный ворон», известную многим по музыкальному фильму «Свадьба соек».
В Юрмале Павлиашвили начал свое выступление с песни «Свобода». Coco пел на грузинском. Но пел настолько искренне и бескомпромиссно, что все слышавшие в эти минуты его голос, казалось, без перевода чувствовали, понимали смысл песни. В ней звучали и характернейшие грузинские мотивы и в то же время современный тревожный ритм. Одновременно она была и глубоко национальна, и интернациональна, вызывая в зрительном зале желание петь вместе с исполнителем.
Отличительная черта поистине народной песни как раз в том, что она вызывает желание петь вместе, хором, как бы в едином порыве. Именно в этом я ощущаю ценность грузинского фольклора и народных песенных традиций. Причем но только грузинских. Так же объединяют людей и латышские народные песенные традиции, и русские. Ведь важно именно духовное родство, духовное единство. Вот и «Свобода», которую Coco написал на стихи Лова на Гвелесиани, посвящена возрождению народности и духовности и Прибалтики, и России, и Закавказья. Она насыщена оптимизмом и верой.
— А как в репертуаре появилась песня «Письмо к Богу»? Вы верующий? — спрашивали у Coco журналисты.
— Да, верующий, — отвечал он. — Но это вера в чистоту души, в доброту, в искренность, в благородство — в общечеловеческие духовные цепкости, в то, что в последние годы в человеческих взаимоотношениях оказалось в большом дефиците. Я стал исполнять эту песню, потому что почувствовал и свою боль в стихах французского поэта. Она еще и о том, что, увы, не все в нашей жизни ратуют за то, чтобы в ней не было зла и подлости, кому-то нужны и зависть, и интриги.
— А на каком языке будете петь в будущем?
— Разве главное язык, на котором поешь? Буду стремиться петь и на русском, и на английском, и на грузинском, пробовать и показывать себя с разных сторон. Не вижу необходимости постоянно доказывать всем, что я — грузин. Это уже доказал на конкурсе. Теперь главное — искусство песни, самовыражение в творчестве, раскрывающее личность.
Разве это не мнение личности и профессионала своего дела?
Не менее профессионален был и Иво Фоминс-младший, брат Родриго Фоминса, которого знаю практически с первых же его шагов на сцене. В Юрмале он продемонстрировал большой диапазон, удивительную чистоту голоса, способность как бы мазками раскрашивать его звучание, да так, что у зрителей в зале, как мне довелось потом услышать, а ж дух захватывало. Именно Иво и получил в Юрмале приз зрительских симпатий. А Арамо Геворкян, влюбленный в черную негритянскую музыку и джаз. Как необыкновенно естественно и органично переплелись у исполнителя имидж, манеры Челентано, Майкла Джексона и Эл Джероу!

И еще обратите внимание, насколько широка была география новых эстрадных адресов: Алма-Ата, Тбилиси, Лиепая, Пенза, Иркутск, Тамбов, Уфа, Ереван, Ташкент, Киев, Ленинград, Горький, Херсон. Произошло на практике то, чего давно ждали от фестиваля, — глубинка на равных стала спорить на сцене с традиционно шля горными регионами. «Юрмала» стала всесоюзной не только по названию, но и по сути. Вот почему так хочется новых встреч с конкурсом.
Жизнь все дальше идет вперед, события сменяются новыми. Однако последним днем Юрмальского конкурса я прерву это подобие хронологических дневниковых записей-размышлений о нашем легком жанре, ход событии, которые беспрерывно в нем происходят, и начну новую главу своей книги.