Русские народные песни Cмоленской области

РУССКИЕ НАРОДНЫЕ ПЕСНИ



Предисловие фольклориста Ф.Рубцова к своей работе о песнях Смоленщины

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ


 

Задумывая любую работу в любой области, советский исследователь должен прежде всего поставить перед собою вопрос: чем сможет обогатить эта работа нашу советскую действительность и будет ли она содействовать дальнейшему развитию нашей науки и искусства? Степень удовлетворительности ответа на этот вопрос и будет служить степенью оправданности задуманного труда.
Наша работа относится к области музыкального искусства. Какие же задачи ставит она перед собой и чем может доказать свою целесообразность?

Служить народу, правильно отображая внутренний мир советского человека и способствуя дальнейшему развитию и обогащению этого мира, музыка сможет лишь тогда, когда она будет раскрывать жизнь не в случайных внешних проявлениях, а во внутренних закономерностях, говоря языком народа.
Только народное творчество может служить надежной основой для профессионального искусства, только оно способно питать это искусство необходимейшими жизненными соками. Профессиональное же искусство способно развиваться на основе народного творчества лишь при условии глубокого понимания основ народного языка, понимания, обеспечивающего сознательное использование всех его богатейших средств выражения.

Наша работа ставит перед собой две задачи: обогатить советскую музыкальную практику публикацией новых песенных материалов и помочь советскому музыкознанию в деле углубленного изучения народного языка.
Первая задача достаточно проста, и мы надеемся, что помещенные в сборнике песни в достаточной мере удовлетворяют ее требованиям. Правда, далеко не все из них могут быть использованы для музыкальной обработки в плане переосмысления и раскрытия всего песенного сюжета, так как часть песен в своем целом не сможет быть созвучной нашим дням. Однако значение народной песни для профессионального творчества далеко не исчерпывается этой широко распространенной формой ее использования. Песенный родник свежих, живых, ярко национальных интонаций, насыщенных образами русской природы и несущих на себе отпечаток лучших душевных качеств русского народа, способен оплодотворить музыкальный язык любого советского композитора, который захочет пить из этого родника. И не только вокальная, но также инструментальная музыка сможет обогатить себя из народной песенной сокровищницы. Нужно только, чтобы композиторы научились слышать то содержание, которое заложено в народных песенных интонациях и понимать мудрые, основанные на многовековом художественном опыте законы строения народного музыкального языка.

Мы предвидим вопрос, который может зародиться у читателя, соприкоснувшегося с нашей работой, и который может быть поставлен примерно в такой форме: почему все же сейчас, в наши дни, до краев наполненные советской действительностью, определяющей все наши интересы и стремления, автор, желая обогатить советскую музыкальную практику, знакомит ее не с теми песнями, которые по сей день живут в народе, находя живой отклик у советских людей, а начинает свою работу с показа крестьянской песенной традиции дооктябрьского периода, с песенной традиции, которая в целом не отражает облика советского крестьянства, а заключает в себе так много архаичных, совершенно отживших и никому, казалось бы, не нужных песенных форм?

На этот вопрос, который кажется нам вполне естественным, можно ответить так. Если бы мы ставили перед собой только одну цель — обогатить музыкальный репертуар из народной сокровищницы, мы, конечно, в первую очередь поместили бы в сборнике народные песни, отображающие наш сегодняшний день, добавив к ним лучшие образцы старой песенной классики. Но если перед нами стоит и другая важнейшая и ответственнейшая задача — помочь в меру наших сил делу изучения и освоения нашим профессиональным музыкальным искусством народного языка, мы не можем поступать иначе, так как для того, чтобы разобраться в народном музыкальном языке, вскрыть его основы, осознать закономерности его развития и понять его содержание, мы должны изучать его в процессе исторического развития, начиная от первичных, доступных нашему наблюдению его форм. Иного пути нет и быть не может.
Эта вторая задача необычайно сложна, она непосильна для одного человека. Однако решение ее является первейшей, неотложной необходимостью для нашего музыкознания, и мы смеем мечтать о том, что делаем несколько пусть робких, но верно направленных к достижению конечной цели шагов.
Но почему же путь к решению этой задачи лежит не через изучение русской народной песни в целом, а через рассмотрение песен одной Смоленской области? Не будет ли в связи с этим вся работа представлять скорее «областной», нежели общерусский интерес? И почему взята именно Смоленская область, песни которой, по общепринятому мнению, ближе к белорусским, нежели к русским?
Таким представляется нам второй недоуменный вопрос читателей.

Любая областная песенная традиция должна расцениваться как творчество крупнейшего и талантливейшего композитора, имя которого — народный коллектив. Каждая областная песенная традиция, как любой крупный автор, имеет свое «творческое лицо». Народная песня в целом складывается из суммы таких областных песенных традиций, так же как, например, русская классическая музыка в целом складывается из творчества таких авторов, как, скажем, Глинка, Чайковский, Мусоргский и другие. Изучение этого «целого» немыслимо без знания «частностей». Музыкознание, занимаясь вопросами профессиональной музыкальной культуры, прекрасно понимает это, и никому не приходит в голову говорить о русской классической музыке в целом, не разбирая особенности творчества ее отдельных крупнейших представителей. Почему же музыкознание, занимаясь вопросами народной песни, так преступно пренебрегает изучением отдельных стилей, из которых складывается русская народная песня, а пытается обычно говорить о ней в целом, впадая часто в абстракцию?
Если мы будем брать русскую народную песню «вообще», смешивая случайно попавшие в поле нашего зрения элементы разных песенных традиций, мы неизбежно запутаемся в кажущихся стилистических противоречиях этих традиций. Только углубленное изучение какой-либо одной, определенной песенной традиции в процессе ее развития откроет перед нами стройную систему, которая даст ключ к разрешению общих вопросов развития народно-песенных интонаций всех других традиций и русской народной песни в целом.

Почему именно Смоленская область заинтересовала нас в первую очередь?
С одной стороны, потому, что эта областная песенная традиция до сих пор не нашла должного отражения в музыкальных публикациях и до сих пор остается, по существу, неведомой для огромного большинства музыкантов. А вместе с тем она, вскормившая некогда творческий гений великого Глинки, заслуживает самого пристального внимания. Не отличаясь богатством и красочностью многоголосья или широким разворотом своих жанровых форм, она пленяет строгой чистотой и ясностью своих интонаций, которые в известном смысле слова могут быть названы классическими.
С другой стороны, в этой областной песенной традиции, едва ли не больше чем где бы то ни было, сохранились старые песенные слои, и наблюдать процесс интонационного развития здесь легче, нежели в каких-то иных областях.
Из сказанного выше, нам думается, должно быть ясно, что сборники песен, отражающие какую-либо определенную областную песенную традицию, или исследования музыкального языка отдельных песенных традиций могут и должны представлять далеко не областной, а самый широкий общерусский интерес. Сторонником иного мнения может быть лишь тот, кто обывательски знает и любит русскую народную песню лишь по десятку-другому известных ему песенных образцов, закрепленных узкой практикой местного, эстрадного или домашнего исполнения, и кто консервативно держится за эти знакомые образцы, расценивая неизвестные ему ранее их варианты как «искажения», а новые для него песни как «малоценные».

Что касается широко распространенного и почти общепринятого мнения, согласно которому песни Смоленской области являются скорее белорусскими, нежели русскими, то оно, будучи глубоко ошибочным, является лишь следствием поверхностного отношения к сравнительному анализу песенных материалов.
Между песнями Белоруссии и песнями Смоленской области действительно есть очень большая интонационная, а подчас и сюжетная общность в слоях календарно-обрядовых и частично семейно-обрядовых песен. Однако по мере развития песенных интонаций, сопутствующих общественному развитию, эта общность постепенно теряется и наконец вовсе исчезает в лирических песнях более позднего слоя. Отсюда следует, что общность этих песенных традиций будет сводиться лишь к тому, что, в силу ряда исторических причин, и в Белоруссии и в Смоленской области сохранились наиболее древние песенные слои, которые некогда были, по-видимому, общими для всех славянских племен'''. В дальнейшем же, по мере того как белорусы складывались в отдельную нацию, а Смоленская область все больше сливалась с Русским государством, все дальше расходились и пути интонационно-песенного развития.

Такую же общность, только в несколько меньшей степени, мы найдем между песнями Смоленской области и Украины, где древние песенные слои сохранились больше, нежели в центральных или северных русских областях.
Какие же наблюдения и выводы можно сделать на основе рассмотрения песенных материалов сборника?
В области ладового строения мы можем с достоверностью утверждать как первооснову ангемитонные ладообразования, среди которых особо выделяются, будучи типичными для отдельных песенных жанров, ладообразовании трихорда в кварте, тетрахорда в сексте и тетрахорда в квинте. Первый из них закреплен практикой за образами весенних песен, второй чаще всего сопутствует лету, а третий является исходным для развития лирики.
Далее, мы можем с достоверностью установить своеобразную природу этих ладообразовании, лишенных тяготений внутри своих звукорядов и позволяющих в связи с этим произвольно изменять местоположение тоники. Можно с определенной уверенностью предполагать, что смена местоположения тоники меняла и семантику лада.
Принимая вышеуказанные ладообразования за исходные, мы можем проследить и дальнейший путь их развития, приводящий к диатоническим октавным ладам. Этот путь лежит через интересные «промежуточные» ладообразования, уже диатонические по звукоряду, но, до определенной стадии развития, все еще ангемитоиные по своему ладовому существу.
Неизменное участие попевок указанных первичных ладообразовании в дальнейшем интонационном развитии, можно даже сказать обязательное их присутствие в мелодике всех крестьянских песен, позволяет усматривать в них смысловые образы, которые в силу своей значимости не утрачиваются, а лишь развиваются и видоизменяются, сохраняя за собой как бы значение «корней» музыкальной речи, в грамматическом смысле этого слова.

Мы позволяем себе решительно возражать против понимания этих древнейших попевок, связанных неразрывно с обрядовыми песнями, как отображения именно обрядовой стороны этих песен, отображения неких магических представлений и действий. Не магия родила эти попевки, не заклинательный характер носят они. Они представляют собой элементы чисто реалистического народного языка, они порождены народным сознанием, сформированным земледельческим трудом, и связаны прежде всего с образами природы и трудовыми представлениями. Будь они продуктом магических требований и устремлений, они никогда не легли бы в основу народного языка, сохранившись в нем до сегодняшнего дня.
В обрядовых песнях мы можем отметить несколько типичных, устойчивых и широко распространенных напевов. Вопрос об основных песенных типах, нам думается, интересен не только с точки зрения установления границ распространения отдельных локальных песенных традиций, указывающих на общение населения тех или иных областей между собой. Устойчивость и широкое распространение определенной, когда это возможно, локальной традиции показывает то, что эта традиция наиболее верно выразила существо песни, то содержание, которое стремились вложить в нее исполнители. Следовательно, в типичных напевах следует искать наибольшее соответствие напева его целевому назначению. Учитывая при этом, что обрядовая песня не знает закрепления напева за определенным текстом, а знает лишь его закрепление за определенной функцией песни, типичными же будут именно напевы; можно сказать, что в основных песенных типах мы имеем наиболее полное соответствие чисто музыкальных средств выражения содержанию.

Наблюдения над песенными вариантами позволяют говорить о двух основах, на которых возникают различные варианты напева к одному и тому же песенному сюжету. Не понимая этих основ, нельзя правильно подойти к определению внутренней связи между музыкальным и словесным образом песни.
Можно наметить и две линии в развитии песенного формообразования.
Круг вопросов, который возникает по мере углубления в материал, настолько велик, а решение этих вопросов требует столько дополнительного трудоемкого и кропотливого труда, что волей-неволей, откладывая многое на будущее, мы вынуждены сейчас ограничиться фиксацией отдельных наблюдений и высказыванием лишь некоторых предположений или утверждений. Именно в связи с этим весь основной материал мы помещаем в комментарии, так как оформить его в виде связного, законченного исследования на сегодняшний день нам не представляется возможным вследствие объема и сложности темы.