День песни Выпуск 2

статьи композиторов, поэтов о песне

 

ЕВГЕНИЙ ОСЕТРОВ

О ПЕСЕННОЙ ПОЭЗИИ

 

Мне хочется сказать несколько слов о поэзии, пленившей народное сердце песенным словом. Мне хочется сказать о традиции, олицетворяемой именами Михаила Исаковского и Николая Рыленкова, о традиции, которой мы не должны поступаться.
В свое время литературная критика писала, что ни одно стихотворение в русской поэзии не имеет судьбы, подобной участи «Катюши» Михаила Исаковского. В самом деле, подхваченное крыльями песни, оно облетело весь мир, преодолев языковые барьеры. Можно без малейшего преувеличения сказать, что едва ли не половина из того, что написал Исаковский вошла в песенный фольклор и живет своей самостоятельной жизнью. Его лирические миниатюры, исполненные простоты, изящества, доверительной проникновенности, подобны луговым или лесным цветам, — они словно растут сами по себе, они — создание естественной природы.

Имя Исаковского неотрывно от современной песни и ее нынешней судьбы. Понять песенную поэзию можно только вникнув в историческую судьбу того, что поет народ, какие слова ему по душе, какие он принимает в сердце, какие отвергает. Размышлять об Исаковском — значит размышлять и о песне, ее особенностях, ее путях-дорогах. Песня же, в том числе и та, что зовется народной, испытала множество превращений и видоизменений. Лирика Исаковского дает богатейший материал для того, чтобы понять и осмыслить песенность поэзии, как особое эстетическое свойство, когда строки становятся всеобщими, «ничейными», словно теряющими авторство. Все знают их, но никто не помнит, кто их написал. Народ шлифует слова, подобно тому, как море шлифует гальку. Уходит все необязательное, случайное, временное. Исследователям приходится потратить немало усилий на то, чтобы докопаться до праоригинала и выяснить его автора. Все сказанное полностью относится и к стихам Рыленкова, хотя песенные богатства поэта еще ждут своего композиторского открытия. Не сомневаюсь, что рано или поздно последнее не может не состояться.

Поэтика Исаковского и Рыленкова неотрывна от двух начал — лирической народной песни и от современности, увиденной с ее душевной и праздничной стороны. Питаясь глубинными народными истоками, будучи всеми незримыми корнями связанной с землей, поэзия Исаковского одновременно была необычайно чуткой к веяньям и зовам живой жизни, ее большим и малым обстоятельствам.
Я не призываю ни к стилизаторству (стилизаторов у нас — хоть отбавляй), ни к навязчивому этнографизму (его тоже хватает), а к постижению народной жизни во всей ее глубине. Никакие поющие дятлы не заменят нам серебряный голос певца, чье сердце родственно душе народной. Мне выпало счастье много лет дружить и с Исаковским, и с Рыленковым. Я знаю, как горестно переживали они вторжение в жизнь ремесленных музыкальных подделок. Бороться с последними нужно не столько запретительством, сколько созданием проникновенных песен, без них современности не обойтись. Всегда будем помнить страстный призыв Исаковского: «Вернем песне душу и музыку!»

 

О ПЕСНЕ

АНДРЕЙ ЭШПАЙ
народный артист РСФСР, лауреат Государственных премий СССР

 

Песня — одна из древнейших форм музыкального творчества, если не древнейшая, вместе с тем— это одна из наиболее устойчивых форм в музыке.
Почти все ее признаки сохранились до сегодняшнего времени.
Главное в песне — так было всегда, и сейчас тоже — мелодия. Мелодическая ясность, самобытная, единственная, только ей присущая интонация составляют существо песни. Никакими ухищрениями — ни красотами текста, ни изобретательностью аранжировки, ни оригинальностью исполнения — нельзя изменить музыкальное содержание песни.
Она коротка. Известно, что лаконично выразить свою мысль всегда труднее, чем пространно.
Песня — две, три минуты, за которые ты либо успел сказать что-то важное, либо ничего не сказал. И это видит каждый. Здесь не за что спрятаться, казалось бы.

Однако часто в «бит-музыке» («рок», «поп» — можно называть как угодно), массово изготовляемой в большом количестве во всем мире почти совсем исчезают основные качества песни.
Здесь, как правило, мы сталкиваемся с чрезвычайными динамическими преувеличениями и убогим музыкальным содержанием.
Явление это происходит, по-моему, по следующей причине. Тяга к самовыражению, у человека очень велика. Новый состав «бит-группы» дает вам
«легчайшую» для этого возможность. Вы берете гитару— основной инструмент этого состава — и, даже не нажимая струны, а просто «ударив» по «открытым» струнам, вы слышите аккорд: ми, ля, ре, соль, си, ми

ноты песен (звучит октавой ниже)

Итак, 2—3 аккорда, полное чувства исполнение и, готово — вы артист!
Как правило, молодые люди делают это от чистого сердца и действительно с чистым чувством. Но художественный результат не всегда в этих случаях бывает высоким. Чаще всего это оборачивается иллюзией, поскольку не подкрепляется полноценным Музыкальным материалом. Тенденция перенести порой центр тяжести на литературное содержание песни не решает проблемы.
Только полное гармоническое равновесие между музыкой и словом делают песню настоящим фактом искусства.
(Не в обиду будь поэтам сказано, лично я верю в примат музыки в песне. Песня может быть без слов, но слова без музыки не могут стать песней.)

Сочинение песни требует отточенного мастерства. Композитор должен владеть всем арсеналом технических средств своего сложного ремесла для успешного решения этой задачи.
Во многом при этом помощником композитору может стать его владение оркестром. Тогда мысль его может быть выражена во всех подробностях, без потерь в противном случае возможен произвол аранжировщика, оркестратора, который может как и улучшить первоначальную авторскую идею, так и нанести ей ущерб, или совершенно исказить её.

Существование, так сказать, «института» аранжировки вполне допустимая вещь, когда это являет собой совершенный творческий синтез: композитор-аранжировщик.
Или точнее говоря: музыкальная идея и её совершенное воплощение. (Что, к сожалению, не всегда по плечу сочинителям песен.)
Все другие случаи так или иначе наносят ущерб такой взаимосвязи.
Сочинение песни сводится, как правило, к поиску первоначальной интонации — первоосновы, что может произойти мгновенно, но поиски этого изначального импульса могут затянуться на продолжительное время и тогда можно лишь повторить Жана Превера в его стихах «Как нарисовать птицу?».

«Нарисуйте дерево, выбрав лучшую ветку для птицы, нарисуйте листву зеленую, свежесть ветра и ласку солнца, нарисуйте звон мошкары, что в горячих лучах резвится, и ждите, ждите затем, чтобы запела птица.
Ждите, если надо годы, потому что срок ожидания, короткий он или длинный, не имеет никакого значения для успеха вашей картины».

 

МЕЛОДИЮ СОЧИНИТЬ НЕ ПРОСТО

 МАРК ФРАДКИН
народный артист РСФСР

 

Песни, песни. Они живут рядом с нами. Они рассказывают обо всем, что происходит вокруг нас. в нашей стране. Они — как солдаты. На место ушедших встают в строй новые песни, а люди и время отбирают лучшие, чтобы оставить их в строю навечно. Время меняет песни. Они обогащаются гармонически, меняется и усложняется их ритмическая структура, но только одно всегда остается главным — Мелодия. Оригинальная, со свежими интонациями, ясная, понятная для любого человека, она должна быть основным в восприятии песни. Однако так ли это всегда?

В прошлые годы композиторов, сочиняющих песни, было намного меньше, а «так называемых композиторов» и совсем мало. Естественно, и песен было меньше, что делало проще их качественный отбор. Теперь же мы ежедневно воспринимаем огромное количество песен. Они звучат в концертах, в кино, по радио и телевидению, в ресторанах и дома. Однако песен умных, красивых, гражданских и талантливых по-прежнему не так много, и их отбор теперь куда сложней, чем раньше. Я за песни в любом количестве, но. не в любом качестве. Я не только за песни на все времена, песня может жить и недолго, но она должна оставить светлый след, как падающая в небе звезда. Но есть много песен, которые очень далеки от подобного сравнения. В этой связи не всегда положительную роль играет огромное развитие жанра вокально-инструментальных ансамблей. Сам жанр ВИА закономерен и демократичен, и я с удовольствием сотрудничаю с некоторыми из них, но сколько мы можем назвать ансамблей, количество которых у нас насчитывается тысячами, хороших, высоко музыкальных, умеющих бережно обращаться с песней и создавать ее. Десять, двадцать? Не думаю, что больше. Замкнувшись в небольшом кругу разработанных ритмических структур, большинство ВИА подчиняют им исполняемые песни, в которых отсутствует ясная мелодия, в которых обязательны ударения на слабую долю, в которых некоторые фразы исполняются с каким-то специфическим качанием, что считается особым исполнительским шиком. Мало того, что авторы и исполнители подобных опусов калечат русскую (да и любую) речь, дело еще в том, что полная зависимость от ограниченности количества исполнительских приемов и интонаций обедняют мелодию, убивают содержание и смысл песни. Отсюда ужасающе безграмотные стихи и музыка без музыки, которая прячется, прикрывая свою творческую немощность, за современную аранжировку, часто сделанную способными инструментовщиками. Эта возможность привлекает целую армию авторов-графоманов, как в словах так и в музыке.
Мелодию сочинить не просто и дается это не каждому. Особенно в песне, где мелодическая мысль должна тесно переплетаться и соответствовать поэтическому образу, обогащая и дополняя друг друга.

И какой бы песня ни была: героической ли, лирической, шуточной или танцевальной, она всегда должна быть освещена талантом авторов, яркостью исполнения и иметь определенную художественную ценность. Песни, песни! Они с нами всегда. Такое у нас время.

 

ЕСТЕСТВЕННО И САМОЗАБВЕННО

МАРК ЛИСЯНСКИЙ

 

Россия издавна гордится своими песнями. Наш народ любит песню, создает ее, бережет, передает из поколения в поколение. Начиная с Сумарокова и Державина, русские поэты создавали песни, в которых запечатлена живая душа народа.
Пушкин, Лермонтов, Некрасов — три вершины нашей поэзии. Они любили народную песню, они сами написали песни, ставшие народными, и в них сохранили свою поэтическую индивидуальность. Очень легко узнать Пушкина в «Вакхической песне», Лермонтова в песне «Выхожу один я на дорогу», Некрасова в песне «Ой, полна, полна коробушка...»
В истории русской поэзии есть имена давно забытых поэтов, чьи песни живут до сих пор. Немногие помнят такого поэта, как Дмитрий Давыдов, а его «Славное море — священный Байкал» мы и сейчас поем. Песня живет, значит, и поэт жив.
Песня прочно вошла в нашу жизнь, стала неотъемлемой частью советской культуры. Наша песня перешагнула границы и завоевала международную славу. В содружестве с композиторами поэты создали прекрасные песни. Миллионы советских людей знают, любят и поют их.

Большое это счастье—записать стихотворение, которое стало бы песней. И глубоко неправы те, кто думают, что слова в песне - дело второстепенное, главное — музыка. Конечно, без музыки стихотворение не станет песней, но представьте себе на минуту «Я помню чудное мгновенье» не с изумительными пушкинскими строками, а с другими стихами.
Михаил Исаковский сказал: чтобы стихотворение стало песней, ему нужны музыкальные крылья. Беда в том, что часто музыкальные крылья несут не стихотворение, в котором живет поэзия, а так называемый «текст», лишенный малейших признаков поэзии, не говоря уже о поэтической индивидуальности.
О какой поэтической индивидуальности может идти речь, когда стихи сегодняшних песен зачастую перепевают стереотипными словосочетаниями общественные мысли или перефразируют то, что давно сделано в поэзии. Певцы, редакции, издательства, распространяющие такую ремесленную продукцию, по чести говоря, идут на поводу у бесталанных стихотворцев, потакают плохому вкусу некоторой части молодежи. Пустые, сентиментальные, стонущие, ноющие песенки находят тысячи лазеек. Как часто мы снисходительны к ни>м и тем самым затрудняем путь настоящей песне.
А настоящая песня все же пробивается, она как бы рождается в народе, чтобы выплеснуться, вылиться, выпеться просто и свободно. Так поет птица, ветер, лес, море. Естественно и самозабвенно.
Советская песня имеет свои особенности, свои традиции. У нее широкая, добрая, братская душа. Характер народа — ее характер. Боевая, гражданская, земная — вот ее характер. Это не мешает ей быть и лирической, и задушевной, и шутливой, и мечтательной.

К сожалению, большинство сегодняшних песен как бы пишутся для певцов, для актеров, а не для улиц и площадей, не для людей, которые не поют со сцены, по радио или по телевидению. Конечно, и такие песни имеют право на существование. Их слушают, но подхватить подобное сочинение трудно, еще труднее его полюбить.
Мне выпало счастье написать несколько песен, которые люди знают. Последние годы я редко работаю в песенной поэзии. Этому есть много причин. Одна из них: песне все труднее и труднее находить свою дорогу. По существу, судьба песни сейчас в руках нескольких композиторов и пяти-шести певцов. Молодой композитор бьется, как рыба об лед.
Я близко знаком с молодым композитором Александром Изотовым, чьи сочинения получили признание у известных мастеров песни. Он написал три года назад музыку на мое стихотворение «Песня о лете». Песня была единодушно принята на радио, о ней говорили самые высокие слова, но до сих пор она не записана ни на радио, ни на телевидении, и когда прозвучит наша «Песня о лете» — неизвестно.
Таких примеров множество. Их могут привести и молодые и немолодые поэты и композиторы. Если популярный певец запоет песню, она становится популярной. А таких певцов у нас мало, и все они нарасхват.
И все же настоящая песня пробивалась и я верю будет пробиваться к людям, потому что она им нужна, как воздух и хлеб.

 

КЛАВДИЙ ПТИЦА
профессор, народный артист СССР

ВЫСОКАЯ КУЛЬТУРА ПЕНИЯ

 

Бороться в искусстве с пошлостью, с назойливостью, с дурным вкусом — это прежде всего создавать образцы высокой культуры. «Сиюминутная» эстрада часто беспамятна. Необозримость «эстрадной» информации, приходящей отовсюду, часто пускается в дело, так называемыми, эстрадными авторами в плохо переваренном или вовсе непереваренном виде. Такое, с позволения сказать, искусство, а точнее шустрое ремесленничество уводит в кривой переулок. Очень тревожит все это.
Перед нами стоит колоссальная задача — поднять музыкальную культуру в самом широком смысле, то есть во всенародном. Забвение культурных традиций недопустимо, ибо обучение прекрасному в немалой степени может осуществляться средствами певческого искусства. Не только уметь слушать, но и научиться правильно петь — вот что необходимо. Организация хоровых студий — дело насущной важности. Вспомним, как издревле народ относился к пению. Вот скажем, в былине о Василии Буслаеве наряду с грамотой, со счетом — мать сына «посадила петью учить».

Певческое обучение (хоровое пение) всеобщее и достаточно серьезное существует в республиках Прибалтики, в Финляндии, Дании, Болгарии, Венгрии. Известно многотомное, всеохватное издание народных песен в Финляндии, выдающаяся деятельность в этом направлении Б. Бартока. Известно серьезнейшее отношение русских композиторов-классиков к национальному фольклору. Из народной песни возникло великое древо музыкального искусства. Народная стихия претворяется в высших сферах композиторского творчества. Достаточно назвать С. С. Прокофьева, обратиться к народным хоровым песням, обработанным и гармонизированным Д. Д. Шостаковичем. Игорь Стравинский в высших своих, сложнейших произведениях целиком опирался на традиции народного искусства. Глубоко ощутимы эти традиции в творчестве Г. Свиридова, в лучших произведениях Р. Щедрина, О. Тактакишвили. Однако с горечью приходится констатировать, что в широком плане принципы народного многоголосия нынче почти совершенно забыты, забыта сложнейшая народная полифония. Залежи, вороха записей народных песен лежат в методических кабинетах и ждут обработок.
Обращаясь к народной песне, нельзя не назвать замечательный труд Александра Дмитриевича Кастальского «Основы народного многоголосия». Кстати, наш коллектив академического Большого хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения с чувством большого удовлетворения работал над ораторией А. Д. Кастальского «Братское поминовение павших героев». Мне было приятно работать над воплощением этого прекрасного произведения рука об руку с главным хормейстером нашего коллектива Л. В. Ермаковой и Е. Ф. Светлановым, который дирижировал Государственным академическим оркестром СССР.
Оратория прозвучала в Большом зале Московской консерватории 12 марта 1976 года. Исполнение этого произведения, в общем-то, подтверждает мысль, высказанную в начале этих кратких заметок.
Литературная запись В ЛАЗАРЕВА

 

ЖИВАЯ ПАМЯТЬ ДУШИ

АННА РУДНЕВА
профессор Московской консерватории

 

На торжественном заседании по поводу открытия Московской консерватории 1 сентября 1866 года В. Ф. Одоевский сказал: «..Народные напевы суть народная святыня, к которой надлежит приступать.. не мудрствуя лукаво, — записывать народную песню, как она слышится в голосе и слухе народа, — и затем должно будет постараться извлечь из самых напевов, как они есть, их теорию. Будем надеяться, что со временем Московская консерватория не оставит без художественно-исторической обработки и наших народных мирских напевов, рассеянных по всему пространству великой Руси».

Говоря о сохранении нашей национальной певческой культуры, её традиций, ее неисчерпаемых богатств, нельзя не назвать имен профессоров Московской консерватории А. Д. Кастальского, А. В. Никольского, Н. А. Гарбузова, К. В. Квитки, их многочисленных учеников и сотоварищей по этой благородной работе.

Как записывать народную песню? Решение этой задачи неоднозначно. Я, например, против системы финской и Белла Бартока, когда издаются целые тома песен, записанных в одной тональности. Я — за метод Балакирева, который записывал песню в той тональности, в какой слышал ее. Скажем, услышал песню от бурлаков и гармонизовал ее так, что, когда мы читаем ноты, мы слышим мужские голоса, мы ощущаем аромат песни. Народная песня и в записи должна оставаться живой, не «дистилированной».
Более двухсот лет назад вышел первый сборник русских песен с нотами. К столетию со дня его выхода, в 1876—1877 годах Римский-Корсаков опубликовал свой сборник народных песен.. Великие композиторы XX века, создавая сложнейшие по форме произведения, не забывали чистейшей глубины народной песни. Деятельность фольклориста значительна и необходима современной музыкальной культуре. Это, кажется, сейчас уже понимают  многие. Фольклорист — одновременно и профессия и призвание. Фольклорист по роду своей деятельности должен быть человеком широко образованным и не только в музыкальном смысле. Таким 1 был мой учитель Климент Васильевич Квитка. Поэтому думается, что плодотворнее такая система обучения, когда фольклористов готовит не консерватория, а университет.
Давно назрела необходимость и в создании специального научно-исследовательского фольклорного института. Лет восемь-десять назад на эту тему состоялся широкий разговор в Министерстве культуры СССР. Через некоторое время возникли фольклорные комиссии при союзах композиторов. Эти комиссии тоже неоднократно ставили вопрос о создании подобного института. На этом дело пока и остановилось.
Литературная запись В. ЛАЗАРЕВА

НАРОДНАЯ БАЛЛАДА «ЗЕЛЕНЫЙ КУВШИН» В ОБРАБОТКЕ С. С. ПРОКОФЬЕВА
В журнале «Советская музыка» за 1967 год в № 4 помещена статья В. Блока «Неопубликованные записи», посвященная двум работам С.С.Прокофьева, оставшимися в рукописи. Одна из них — обработка народной песни «Спасибо тебе зеленому кувшину» — в сокращении обозначенная автором «Зел. кувшин».
Песня, как сказано в сноске «нотрованная и подтекстованная Рудневой, записана ею от Е. К. Степанюгиной, жительницы села Нижний Кисляй Лосевского (ныне Бутурлиновского. — Л. Г.) района Воронежской области в 1844 году. Записи песен, рекомендованных Прокофьеву, переданы Рудневой в Музей музыкальной культуры им. Глинки».
Сейчас в связи со всем этим возникло желание дать вторую жизнь песне, отредактировать ее так, чтобы она заняла достойное место в репертуаре вокалистов.
Поскольку запись сделана мною я позволю себе вывести под ноты все строки текста песни трагического содержания. (Полный текст в публикации отсутствует, по просьбе В. Блока я подписала только четыре стиха под нотами согласно наметкам, сделанным С. С. Прокофьевым.) Песня-баллада была весьма популярна среди народных исполнителей. Чтобы ввести читателей в лабораторию С. С. Прокофьева и показать мой метод редактирования, необходима дать возможность познакомиться с оригиналом народной песни.
Исполнительница Е. К. Степанюгина напела на фонограмму девять мелодических строф с распетым стихом в каждой и повторением последнего слова вместе с припевным возгласом Э-ох! При постоянном мелодическом контуре припевной хоровой строфы начальные -стиховые строки запева начеты ею по-разному. Она варьирует начальные затакты, варьирует мелодию двояко, по-разному ее и заканчивая. Преобладает повторность второй вариации напева. Первый вариант напева отличается от второго настолько, что невозможно даже посчитать их оба как верхний и нижний голоса хоровой песни. Ко'нечно, ©торой вариант мелодии нисколько не подходит к гармонии Прокофьева, и его приходится оставить в стороне.
Что сделал С. С. Прокофьев в своей обработке.

Прежде всего, оставив только первый вариант напева, он перевел его в другое временное измерение, удвоив единицы времени слогонот. В таком ритмическом выражении он провел только запевную часть с переменяющимся текстом стихов; на
тексте двух стихов повторяется запевная мелодия
и в конце второго проведения автор дает припевную хоровую часть в ее первом временном измерении. Формально оригинал будет отличаться от редакции Прокофьева следующими обозначениями.
Оригинал стал
АП + БП текст А+Б + П текст
АБ+АБ мелодия А+А+Б мелодия
В таком построении, более сжатом в структуре самой строфы, но увеличенном во времени (в соотношении 2+2+1—части) мелодия и фортепианное сопровождение повторены автором на третьем и четвертом стихах, но уже без припевной части, а с уходом на коду. Взяв в репризу сокращенную в построении и расширенную во времени строфу Прокофьев  тем  самым  позволяет  последующие строки текста песни расположить в том же или несколько варьированном порядке. Известно, что многие исполнители поют тексты песен не в полном их виде, сокращают, избирают стихи, «монтируют» стиховые строки в стройном сокращенном варианте. Предложенный В. Блоком авторский вариант предельно краток и, конечно, его нельзя считать завершенным по замыслу автора, тем более, что в статье говорится о желании Прокофьева придать обработке законченную песенную форму.
Драматургия текста песни такова, что ее можно и должно воспринимать, как своеобразную смену кинокадров: страшную драму мужа, решившегося отравить постылую жену, мать его детей, ради новой жизни с другой, любимой. «Спасибо тебе, зеленому кувшину, разбил, разогнал печаль, скуку, кручину».. (кувшин с отравленным напитком, союзник в преступлении), далее следует потрясающий по своей художественной силе диалог с детьми.

В годы послевоенные люди, пережившие много горя, искали успокоения, радостных ситуаций, от концертных программ требовали оптимизма, «веселости», «благополучного конца в художественных произведениях, сглаживания острых драматических ситуаций.. Естественно, что и Прокофьев к данной мелодии и своей музыке искал иного текста, назвав произведение добрым словом Адажио, сделав запевную часть эпически сосредоточенной, отодвинув припевные слова с интонацией скорби, плача на конец сдвоенных строк текста и в более коротком по времени пространстве на малых временных долях. Обратясь к подлиннику (прим. 2), мы особенно чувствуем глубоко проникновенную народную мудрость, в которой найден верный тон оценки события. Но боясь обнаженной правды народные творцы нашли верный ключ к оценке события, принимая и понимая драму мужа, как неизбежность, безвыходность в сложившейся ситуации, сочувствуя ему (это выражено музыкальными средствами), но голос народа остается на стороне детей, он как бы призывает внять чувству долга, ответственности за души детей, отрешиться от стремления к личному счастью (что передается через текст).

В скупых строках недлинного песенного текста раскрывается событие потрясающей обнаженности, художественная сила воздействия его в музыкальном преломлении сближает эту балладу с бессмертными трагедиями древней Греции.
Невольно напрашивается исполнительская трактовка песни средствами античного театра: конкретные действующие лица отец, жена, дети и народ. Народ присутствует, участвует своими репликами, направляя ход действия и по своему оценивая поступки главного «героя». Однако в нашем распоряжении уже хотя и простой, но четко очерченный план музыкального решения произведения.
Прежде всего об исполнителе. Прокофьев в обработке и сопровождении оставил тональность в неприкосновенности, отчего диапазон мелодии, охватывающий звуки пентатоники от соль малой октавы к фа первой октавы, требует тембр низкого голоса альта или баса. Не исключена возможность перенесения песни в иную тональность или даже в иной регистр на октаву вверх. Поэтому вопросы транспозиции считаю возможным оставить на усмотрение самих исполнителей.

Определенную трудность составляет размещение развернутого сюжета во многих стиховых строках на однострофном изложении Прокофьева так, что бы предельно оставаться в рамках авторского замысла и вместе с тем избежать известного однообразия при повторяемости мелодии А — перемежающейся с короткой строкой припева — Б. Внимательное прочтение полного текста позволяет без особого ущерба исключить некоторые строки — из восемнадцати оставить не более четырнадцати. На этом количестве строк я позволю себе остановиться и разместить их предельно строго в отношении авторского замысла.*. Тем не менее учитывая тенденцию Прокофьева к сдваиванию стиховых строк да еще с увеличением единиц времени на слогах и соответственно сведение до минимума функцию припева, я позволяю себе путем частных повторов напева А или А1 (с припевом или без него) в трех-четырех проведениях обработки мелодии сделать музыку динамичной и свободно варьируемой, что позволит подать интереснее драматический конец песни. В фортепианном сопровождении Прокофьев как бы подсказывает возможности делать внутренние репризы (например 3—10 такты, или 11 — 16), с пропусками припева в конце строфы и проч.). Здесь для удобства исполнителю предлагается отдельно выписанная вокальная партия с возможным варьированием начальных и конечных строк стихов и припевных слов. А увязка певческой строки с соответствующими тактами сопровождения легка помечается в клавире указанием номеров текстовых строк.

Анна РУДНЕВА, профессор Московской консерватории

День песни Выпуск 2